На Востоке Дугин связывал свои надежды с зарождающимся японским национализмом. Ось Москва – Токио можно будет укрепить, вернув Японии Курильские острова в обмен на отказ Японии от договора о взаимной безопасности с США. Китай, переживший «либеральную» революцию и потому превратившийся в «платформу для атлантического влияния в Азии», необходимо нейтрализовать или оставить ему сферу влияния в Юго-Восточной Азии, которая не пересекается со стратегическими интересами России.
Само собой разумеется, что СССР необходимо восстановить: «Украина как самостоятельное государство с какими-то территориальными амбициями представляет собой огромную опасность для всей Евразии». Однако Азербайджан можно отдать Ирану ради создания «оси Москва – Тегеран». Финляндию можно присоединить к Мурманской области, а Сербия, Румыния, Болгария и Греция войдут в православный «Третий Рим», или Юг России.
При всей эрудиции Дугина и его склонности к исчерпывающей аргументации, он не уделяет особого внимания вопросу, зачем, собственно, России империя. Российские мыслители от Александра Герцена до Андрея Сахарова именно в империи видели главную причину вечной отсталости России. И вряд ли много найдется людей, связывающих источник нынешних проблем России, потери статуса и влияния, соответствующего ее амбициям на всемирной арене, с недостатком размеров, – Россия даже после утраты четырнадцати республик по-прежнему занимает большую территорию, чем любое другое государство. К тому же континентальная цивилизация России оказалась не только стратегическим оппонентом морским державам, но и культурной, цивилизационной аномалией, гораздо более склонной к авторитаризму и иерархии, чем меркантильный и демократический атлантический мир. Дугин утверждал, что империя – единственная возможность остановить распространение враждебного русской системе ценностей демократизма.
«Теллурократия» (господство на суше, то есть континентальные общества, подобные России), определялась так:
Сухопутное могущество связано с фиксированностью пространства и устойчивостью его качественных ориентации и характеристик. На цивилизационном уровне это воплощается в оседлости, в консерватизме, в строгих юридических нормативах, которым подчиняются крупные объединения людей – рода, племена, народы, государства, империи. Твердость Суши культурно воплощается в твердости этики и устойчивости социальных традиций.
Ей противостоит «талассократия» («морская держава»):
Этот тип динамичен, подвижен, склонен к техническому развитию. Его приоритеты – кочевничество (особенно мореплавание), торговля, дух индивидуального предпринимательства. Индивидуум как наиболее подвижная часть коллектива возводится в высшую ценность[388].
Хотя идея о взаимосвязи культуры, цивилизации и географии подробно рассматривается родоначальниками евразийства Трубецким и Савицким, Дугин предпочитает ссылаться на бывшего нациста Карла Шмитта, блистательного юриста и философа Третьего рейха, чья концепция Номоса (мы обсуждали ее выше) предвосхищала холистическое единство государства, культуры, страны и среды. Законодательство страны и государственные институты отражают особенности конкретного географического положения, пишет Дугин, и «Шмитт вплотную подошел к понятию глобального исторического и цивилизационного противостояния между цивилизациями Суши и цивилизациями Моря».
Больше никаких внятных причин для создания империи и стремления к мировым завоеваниям Дугин не приводит, хотя в других книгах он нередко воспевает натиск и насилие не как средство для достижения определенной цели, а как духовную ценность. В этом он следует множеству тоталитарных мыслителей, от Гитлера до Шпенглера и Данилевского, которые призывали к революции ради революции. Зачем России снова понадобилась империя? Потому что Россия без империи немыслима, утверждает Дугин. Империя, пишет он, это неотъемлемая сущность мессианской нации:
Специфика русского национализма состоит как раз в его
