Коррумпированность и коммерциализация интеллигенции, обзаведшейся клиентами среди «новых русских», стала основной мишенью для самого уморительного из российских сатириков Виктора Пелевина. В замечательном романе «Generation „П“» (і999) он рассказал историю рекламщика Вавилена Татарского, служебные обязанности которого заключались в переводе западной рекламы на язык «русского менталитета», – трудно было бы лучше изобразить всеобщую ошалел ость от превращения страны в потребительский рай. Правда, с точки зрения среднего москвича, облик столицы не так уж изменился за несколько лет после падения коммунизма, разве что господствовавшие над городом символы советской власти (статуи Ленина, Маркса и Дзержинского) сменились огромными билбордами и рекламными растяжками. На берегу Москвы-реки вознесся, призрачно нависая над Кремлем, логотип «Мерседеса» – заключенный в круг знак, похожий на пацифик; на Пушкинской площади памятник великого автора «Евгения Онегина» померк на фоне гигантского синего логотипа «Нокии», укрепленного над золотыми арками «Макдоналдса».
«Generation „П“» превратилось в размышление о брендах, воплощающих новую официальную метафизику бывшего СССР, о западной культуре консьюмеризма и почти маниакальном увлечении ею в постсоветской России. Действие романа разворачивается на фоне упадка 1990-х годов, когда поколение Пелевина увидело, как «империя зла», в которой томились их родители, превращается в «банановую республику зла, которая импортирует бананы из Финляндии». Общество потребления подается как высокотехнологичный вариант тоталитарного контроля умов – на смену плохо работающему советскому авторитаризму пришло нечто более злобное и опасное. Если Михаил Булгаков высмеял советский литературный истеблишмент 1930-х годов в романе «Мастер и Маргарита», где по сталинской столице носятся Сатана и громадный кот с револьвером, то Пелевин изобразил Москву сюрреалистическим симулякром, состоящим из рекламы, клубного «оттягивания» с наркотиками и мифологии нового Вавилона, в которой шаманские глубины приписываются заурядным маркетинговым приемам.
Сюрреалистический ландшафт «Generation «П»» заполняло множество двойников реальных фигур, среди них – волшебник Фарсук Сейфуль-Фарсейкин. Он появляется в романе в роли малозаметного телекомментатора, но в итоге оказывается верховным жрецом оцифрованного мира новых СМИ, пиара и контроля мозгов. Ключ к «подлинной» личности Фарсейкина – «знаменитое пенсне», с которым он никогда не расстается. Для знатоков пелевинской Москвы было очевидно: человек в пенсне – не кто иной, как кремлевский политтехнолог Глеб Павловский. Этому человеку, пародируемому в романе Пелевина, Россия более, чем кому-либо другому, обязана своим постмодернистским симулякром политики.
Павловский – несомненно, уникально талантливый политический деятель – был причастен практически ко всем выборам с 1996 года. Более того, он давал понять – неважно, правда ли это, хотя во многом и правда, – что стоит за всеми крупными интригами той эпохи. Я никогда не видел на нем пенсне, но сдвинутые на самый кончик носа очки всегда присутствовали. Репутация тайного распорядителя кремлевского пиара утвердилась в 1996 году, когда он с небольшой группой «политтехнологов» осуществил немыслимое: добился переизбрания Бориса Ельцина на пост президента. Вскоре он поможет осуществить передачу власти Владимиру Путину.
Павловский – бывший диссидент, есть в нем темная, меланхолическая струна. Прежние знакомые считают, что его цинизм связан с мучительным опытом диссидентской поры: в 1974 году Павловский и несколько членов его диссидентского кружка в Одессе были арестованы КГБ за распространение антисоветской литературы. На допросе Павловский дал показания против своего товарища Вячеслава Игрунова. На суде он пытался отказаться от этих показаний, но в итоге был освобожден, а Игрунова поместили в психиатрическую больницу. Теперь Игрунов говорит, что никогда не держал на Павловского зла: «Он сделал ошибку, признал ее и пытался исправить. Да, он отправил меня за решетку, но я все равно бы туда попал». И все же знакомые считают, что это полупредательство сильно подействовало на Павловского: его идеализм переродился в инструмент блистательной манипуляции. «Кремль нуждался в людях, свободных от интеллигентских комплексов», – писала «Комсомольская правда». В посвященной Павловскому статье 2001 года его успех приписывался «сочетанию здорового цинизма с редким умением ориентироваться в информационном пространстве»[391].
