Параллельные образы российской реальности, показываемые Сорокиным и Дугиным, демонстрируют, как пропаганда и пародия наперегонки спешат предугадать друг друга: оба автора приравняли официальный прокремлевский патриотизм к опричнине Ивана Грозного, и если Сорокин сделал это в пародии, то Дугин – с виду всерьез. Тем не менее проект Дугина с его постмодернистским подмигиванием понимающей аудитории уж настолько перегибал палку, что и сам казался подрывным. Подобно Национал-большевистской партии, он почти сознательно пародировал сам себя.
Такое ироничное отношение к собственному делу стало постоянной темой в эпоху Суркова. Питер Померанцев в статье назвал это «миром масок и поз», в котором политическое выражение становится до крайности многогранным: «Покорность господину совершенно искренна, однако благо мы все раскованные люди XXI века и любим фильмы братьев Коэнов, мы изъявляем покорность с иронической усмешкой»[436]. Эту позу разделяет и сам Сурков. В 2009 году он выпустил под псевдонимом роман об издателе, который занят политическим пиаром, работает на коррумпированных чиновников и пишет за них романы, которые они публикуют как свои. Это было поразительно саморазоблачительное произведение, тем паче что Сурков отрицал свое авторство, – эдакий роман о продажности и коррумпированности официальной индустрии культур в России, который представлял собой разом признание, самооправдание, самокритику и ложь.
В этой иронической децентрализованной постмодернистской интеллектуальной среде Дугин чувствовал себя как рыба в воде: его политические проекты рождались из того же вещества, что и сюрреалистическое искусство, его книги полны ссылок на Жана-Франсуа Лиотара и Жиля Делеза. Многие французские постструктуралисты ниспровергают претензии либерального универсализма, и Дугин цитировал чуть ли не их всех. Новые его работы были пересыпаны такими терминами, как «ризома», «расщепленное сознание», «шизомассы».
Путинский Кремль не проявлял интереса к новой метафизике, но подрывал всякую, изображая любую политику, и в особенности либеральный универсализм, как осознанные манипуляции. Опытный идеолог Дугин подает себя не как проповедника единой истины, но как защитника локальной и частной истины от гегемонии нового тоталитаризма. Либерализм – это современная версия и продолжение западного универсализма, унаследованного от Римской империи, средневекового христианства, модерна, то есть Просвещения, и колониальных завоеваний, писал Дугин в «Четвертой политической теории» (2009) – самой, пожалуй, значительной своей книге со времен «Основ геополитики»[437]. Опираясь на прочитанные им тексты европейских «новых правых», Дугин сумел преобразовать философию всех бывших нацистов, до которых у него дошли руки, – политические теории Карла Шмитта, философию Мартина Хайдеггера, геополитические теории Карла Хаусхофера и традиционализм Юлиуса Эволы – в глубоко антилиберальный метафизический «проект». На либерализм возлагалась ответственность за не меньшее количество преступлений, чем на «фашизм (Освенцим) и коммунизм (ГУЛАГ)»: он виновен в рабовладении, уничтожении коренных народов США, в атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки, в агрессии в Сербии, Ираке и Афганистане, в «экономической эксплуатации миллионов людей на Земле».
В центре неистовой полемики Дугина оказался термин, изобретенный Хайдеггером для обозначения человека в органической гармонии с бытием, –
«Четвертая политическая теория» стала первой книгой Дугина, переведенной на английский язык, прочитанной и отрецензированной ультраправыми кругами Европы. Либерализм во всех его проявлениях – политкорректность, толерантность, права геев, мультикультурализм – вскоре займет то место, которое в Советском Союзе занимал капитализм: он станет официальным жупелом новой (и даже еще не провозглашенной) идеологии крайне правых.
