Путин не авторитарный диктатор, скорее его можно сравнить с князем Багратионом, которого Лев Толстой описывает в сражении под Аустерлицем: «…князь Багратион только старался делать вид, что все, что делалось по необходимости, случайности и воле частных начальников, что все это делалось хоть не по его приказанию, но согласно с его намерениями». В этом суть «политтехнологии» путинской эры, именно так тут определяют, куда движется общество, и норовят попасть туда же с опережением. Авторитет Путина в большей степени опирается на добровольную отсрочку недоверия со стороны высшей элиты, на общее согласие играть свою роль в спектакле о великом и страшном деспоте. Реальность, очевидно, сложнее: клики и кланы не так уж свободно могут бросать друг другу вызов и раздвигать границы в этом импровизированном и многослойном спектакле, где очень мало правил, а сценарий пишется совместными усилиями. «В Кремле башен много», как гласит присловье. Кажется, Кремль уместнее сравнивать не с военным подразделением, обладающим жесткой системой контроля и подчинения, а с сетевой организацией. Сети строятся по горизонтали, это рыхлые структуры, откликающиеся на сигналы и пароли, а не на передаваемые по цепочке команды. В этой среде поставщики идеологических сигналов могут оказаться достаточно влиятельными, даже не обладая никакой официальной властью и не имея доступа к тем, кто такой властью обладает. Тем самым мы понимаем, каким образом небольшая группа талантливых интеллектуалов смогла перехватить довольно блеклые усилия официальной пропаганды и обернуть их в свою пользу, всячески при этом афишируя свою причастность к ближнему кругу Путина, даже если никакими особыми связями они и не располагают.
Высшие сановники Кремля, тот же Патрушев, охотно им подыгрывали. Многие в этой среде не так уж интеллектуальны и думают больше о земных делах – о символической оснастке режима они не беспокоились. Но когда к середине 2000-х утвердилась ментальность осажденной крепости, когда прикормленные Кремлем журналисты стали писать и вещать о «враге у ворот», эти истерические предостережения были услышаны политическим классом, и так сложился цикл обратной связи, в котором пропаганда постепенно превращалась в реальность. В такой среде уже понятнее, как маргинальный национализм и имперские идеи вроде евразийства овладели воображением правящего класса России. В эру Суркова идеология была игрой масок и поз, в которой для подтверждения политической лояльности требовались все более радикальные декларации ксенофобии. Перегнуть палку не беда, за это не наказывают, – и все наперебой спешат показать свою благонадежность. В интервью 2007 года Дугин сказал:
Поэтому я думаю, что Путин становится все больше и больше Дугиным, по крайней мере он реализует тот план, который я создаю… Все меньше и меньше в нем симулякра, все больше и больше в Путине Дугина… Путин, сближаясь со мной, становится все больше самим собой… не теряет себя, он себя находит. Когда он станет на 100 % Дугиным, тогда он станет на 100 % Путиным[446].
Связи Дугина с консервативной частью Кремля к тому времени преувеличивались и мифологизировались. По большей части эти слухи неверны, но есть в них и зерно истины. Дугин действительно имеет связи с группой высокопоставленных идейных консерваторов, в основном бывших офицеров КГБ, которые также тесно связаны с православной церковью и занимают ключевые государственные должности. Неформальным лидером «православных чекистов», как их прозвали, стал Владимир Якунин, бывший дипломат. Этот приближенный Путина был поставлен во главе железнодорожной системы страны, своего рода государства в государстве, с 1,3 миллиона работников, независимой медиаимперией, бюджетом в 1,3 триллиона рублей и зо ооо вооруженных полицейских.
