Миронов достал из пакета две бутылки водки по 0,5 местного разлива — одну убрал в холодильник, вторую — сразу на стол. На закусь была дешевая ветчина по скидке, маринованные корнишоны, черный хлеб, по которому МВД в Москве успел соскучиться, и свежие помидоры, такие же безвкусные, как редька, и такие же твердые, как вечнозеленые яблоки в дешевом супермаркете зимой.
Василий начал издалека. Рассказал о себе, о том, как раньше жил, о том, как хорошо было в Советском Союзе рабочему человеку, хотя свободы и было меньше, о том, что это «Меченый, с пятном на голове» и тот в очках, «который денег с народа состриг и сбежал», виноваты в разрухе и в нынешнем положении дел народа и самого Василия. Виктор Демьянович слушал его с легкой полуулыбкой на губах. Он понимал своего собеседника, но сам по этому поводу имел другое мнение.
— Я человек свободолюбивый, главное, чтобы дышать не запрещали, а остальное меня мало волнует. Тогда люди внутренне свободные были, а сейчас все напоказ. Налоги я давно не плачу. Если квартиру отберут, то замучаются запах и плесень выводить, ироды. Вот так и живу, назло всем. — И он громогласно по-доброму рассмеялся.
— И давно в парке околачиваешься, Василий? — Миронов медленно, но верно подбирался к теме, которая волновала его больше всех.
— Да уж лет семь точно.
— И чего ты там видел, что так не хотел рассказывать, в парке-то?
Мужчина наклонился к самому носу Миронова и прошептал:
— Если ты с ним заодно, то убивай, мне терять нечего, а если ищешь его, то знай, я увидел тело мальчика первым и знаю, какой он из себя, этот убийца.
— Рассказывай, как было дело, Вася! — многозначительно и вкрадчиво произнес Виктор Демьянович.
— Ну, я, как всегда, ошивался в парке, по вечерам там мало народу, даже когда люди возвращаются из театра, поэтому мне там и нравится. Вдруг вижу — возня в кустах, такая тихая, и оттуда доносится легкий шепоток, такой игривый. Ну, думаю, любовнички милуются. — Мужчина ехидно рассмеялся. — Я притаился недалеко и стал подслушивать. Тут вдруг слышу два глухих удара, из кустов вышел высокий мужчина и быстрым шагом зашагал по тропинке в сторону набережной. Я в кусты, а там мальчик с проломленной головой и рисунком двух театральных масок на животе. Черт знает, что такое этот нехристь мог сотворить в кустах с мальчуганом, а я-то, дурья башка, мог помочь, да мыслям своим гадким волю дал.
— Как выглядел тот мужчина? — резко перебил собеседника Миронов.
— Высокий, в черном спортивном костюме, с рюкзаком, лицо такое неприметное, приятное, чем-то на вас похож, но как будто весь такой выхоленный, загорелый, глаза темнющие… — Мужчина задумался.
— Что-то еще? Мне нужны приметы.
— Была одна примечательная особенность. Он из кустов вышел спокойной походкой, я бы даже сказал, что он производил впечатление очень одухотворенного и заряженного человека, но с каждым шагом становилось понятно, что он прихрамывает на правую ногу. В обычной жизни такое трудно не заметить.
— Неплохо. — Миронов задумался. — Татуировки, родимые пятна, шрамы, цвет глаз?
— Ну, начальник, ты загнул! — Собеседник рассмеялся. — Это же в темноте все было и столько лет назад. Но я до сих пор боюсь почему-то. Хожу в тот парк редко, и каждый раз такое ощущение, будто за мной кто-то наблюдает, как я тогда наблюдал за убийцей.
Виктор Демьянович уснул на грязном белье крепким сном младенца. Он был пьян, но не настолько, насколько храпящий на соседней койке Василий. Их беседа закончилась, как обычно это бывает в таких ситуациях, спорами об искусстве и политике. Потом оба завалились на старые койки, накрытые каким-то подобием пледов, и, продолжая разговор, уснули на полуслове.
