Все произошло, как я задумал. За два дня до отъезда — раньше я не рискнул, боясь вызвать возмущение белых, — я пришел к хозяину и сказал, что уезжаю. Он откинулся на спинку вращающегося кресла и посмотрел на меня таким долгим и внимательным взглядом, каким еще никогда меня не удостаивал.
— В Чикаго? — тихо повторил он.
— Да, сэр.
— Не понравится тебе там, парень.
— Но я же не могу оставить мать, сэр, — ответил я.
Белые бросили работу и стали слушать. Я почувствовал себя увереннее, тверже.
— Там холодно, — сказал хозяин.
— Да, сэр, говорят, — ответил я равнодушно.
Он понял, что ему меня не поймать, и отвел глаза, неловко засмеявшись, чтобы скрыть неудовольствие и неприязнь.
— Смотри, парень, не свались там в озеро, — сказал он шутливо.
— Ну что вы, сэр, — ответил я тоже с улыбкой, будто и вправду боялся ненароком упасть в озеро Мичиган.
Он снова пристально и серьезно посмотрел на меня. Я опустил глаза.
— Думаешь, тебе там лучше будет?
— Не знаю, сэр.
— Здесь ведь вроде дела у тебя шли неплохо, — сказал он.
— Конечно, сэр. Если бы не мать, я бы остался здесь и с работы не уходил, — лгал я как можно искренней.
— Так оставайся. А ей будешь посылать деньги, — предложил он.
Он подловил-таки меня. Остаться я не мог: сказан белым, что уезжаю на Север, я уже не в силах был бы скрывать, как отношусь к ним.
— Я не хочу расставаться с матерью, — сказал я.
— Ты не хочешь расставаться с матерью, — повторил он. — Ну что ж, Ричард, нам было приятно работать с тобой.
— И мне было приятно здесь работать, — соврал я.
Наступила тишина, я неловко потоптался на месте и пошел к двери. Было по-прежнему тихо, белые лица со странным выражением смотрели на меня. Я поднимался по лестнице, чувствуя себя преступником. Скоро весть о моем отъезде разнеслась по всей мастерской, белые стали подходить ко мне, расспрашивать, и выражение у них было совсем не такое, как раньше.
— Значит, на Север едешь?
— Да, сэр. Моя семья туда переезжает.
— Вашему брату там не больно-то сладко живется.
— Постараюсь привыкнуть, сэр.
— Не верь ты всем этим россказням про Север.
— Я и не верю, сэр.
— Все равно вернешься сюда, к своим друзьям.
— Может быть, сэр, не знаю.
— Ну и как ты собираешься там себя вести?
— Так же, как здесь, сэр.
— Будешь разговаривать с белыми девушками?
— Что вы, сэр, боже упаси. Буду вести себя так же, как здесь.
— Не будешь. Изменишься. Черномазые меняются, когда попадают на Север.
Я хотел сказать, что затем и еду, чтобы измениться, но промолчал.
— Я останусь каким был, — заверил я, желая убедить их, что у меня нет ни малейшего воображения. Я говорил и чувствовал, что мой сон сбывается. Мне не хотелось лгать, но что делать — я лгал, чтобы скрыть свои истинные чувства. Надо мной стоял белый цензор, и, подобно тому как сны охраняют покой спящего, так в эти минуты меня охраняла ложь.
— Слушай, парень, по-моему, ты от этих проклятых книжонок свихнулся.
— Что вы, сэр, нет.
Я последний раз сходил на почту, снял и положил на место сумку, вымыл руки и надел кепку. Быстрым взглядом окинул цех; большинство работали допоздна. Двое-трое оторвались от работы и посмотрели на меня.
Мистер Фолк, которому я уже отдал его библиотечный абонемент, заговорщически мне улыбнулся. Я пошел к лифту, и Шорти спустил меня вниз.
— Везет тебе, негодяю, — сказал он с горечью.
— Почему?
— Накопил деньжат — и деру.
— Сейчас только трудности и начнутся.
— Таких трудностей, как здесь, не будет, — отрезал он.
— Будем надеяться. Но жизнь всегда что-нибудь выкинет, — сказал я.
— Иногда я прямо зверею, всех бы поубивал! — Он в остервенении сплюнул.
— Ты тоже можешь уехать, — сказал я.
— Никуда я с этого проклятого Юга не уеду! — крикнул он. — Вечно твержу, что уеду, да нет… Ленив я. Спать люблю. Здесь и помру. А может, они меня прикончат.
Я вышел на улицу, все еще ожидая, что кто-то окликнет меня, вернет и скажет, что все это сон, что я никуда не уезжаю. Это был мир, взрастивший меня. Это был ужас, от которого я бежал.
На следующий день, когда я уже был далеко — в поезде, мчавшем меня на Север, — я все равно не мог бы объяснить, что именно понуждает меня отринуть мир, в котором я вырос. Я бежал без оглядки, без сожаления. Юг, который я знал, был безобразен и жесток, но за его яростью и злобой, ненавистью и проклятьями, за всеми нашими несчастьями и горем я разглядел другую жизнь, более достойную и светлую.
Когда я убежал из приюта, я не думал о том, куда бегу, лишь бы убежать; так и сейчас главным для меня было уехать. Кто знает, что меня ждет, но это неважно. Прочь, скорее прочь, здесь я больше жить не могу.
