— Нет. Церковь ведь тоже даёт клятву. Что означают ваши слова? Ты не можешь уйти из Инквизиции?
— Да, уйти из Инквизиции можно только в могилу. Мы слишком много знаем, — ответил Рейн и поспешил улыбнуться. Хватит, он пришёл сюда не для того, чтобы говорить, а чтобы слушать. — Ты сказала, что хотела бы поступить в университет, — начал он. — На какой факультет? Почему отец запретил тебе?
Рейн искоса глянул на девушку. Ну давай же, расскажи про Я-Эльмона.
— На какой факультет? — повторила Эль. — Девушек принимают только в педагогический университет или на факультет искусств. Мой выбор не велик. Знаешь, когда мне было двенадцать, я хотела сбежать с цирком. В четырнадцать — играть в театре. В шестнадцать — стать художницей, — Эль мечтательно улыбнулась. — Я решила поступать на факультет искусств Лицийского университета.
— А что же отец? — поторопил Рейн.
Эль поджала губы.
— Он говорит, что это блажь, происки демона. А сам-то! — воскликнула она и тут же замолчала, осторожно посмотрев на Рейна. — Отец отправил меня учиться в закрытый пансион на юге. Я приезжала домой всего раз в год, и так на протяжении шести лет. Ему слуги стали ближе меня. Мы совсем не понимаем друг друга.
Рейн разочарованно вздохнул. Вчера девушка говорила так, будто отец ей доверял. Неужели она ничего не расскажет о нём?
— В чём же он не понимает тебя? — сочувственно вздыхая, спросил Рейн.
Они свернули на маленькую тихую улицу. На углу стояла булочная, и из неё доносился дивный запах корицы. В животе сразу заурчало.
— Легче рассказать, в чём он понимает меня! Мы оба не любим завтракать, и на этом всё. — Она вздохнула. — А когда отец услышал, что я хочу стать художницей! Сказал, что позорю его и весь наш род.
Рейн кивнул.
— Мой отец такой же.
— Церковники! — одновременно воскликнули Эль и Рейн и улыбнулись друг другу.
Улочка кончилась, и они вышли на Светлую — одну из главных улиц города. Солнце начало садиться и уже опустилось ровно между двух башен. Над ним тонкими линиями тянулись оранжевые облака. Они поднимались всё выше и выше и превращались в иссиня-чёрные грозовые тучи.
Девушка продолжила:
— Что плохого в том, чтобы рисовать? Если я нашла дело, которое делает меня счастливой, почему я не могу им заниматься? Почему говорят, что это от демона? — Эль посмотрела на Рейна, ища поддержки. Он быстро откликнулся:
— Что ты рисуешь?
— Людей. И природу.
Рейн кивнул, и Эль бойко заговорила:
— Ты посмотри на всё это! — она обвела руками улицу: высокие каменные дома, трамвай в конце дороги, несколько паромобилей, ждущих своей очереди проехать. — Когда я уезжала из Лица в пансион первый раз, он был так зелен, и какой свежий был воздух. А когда вернулась, леса вокруг города вырубили, а дороги заполонили все эти механические повозки с их едким дымом.
Эль с осторожностью посмотрела на Рейна, точно ждала, что он посмеётся над ней. Он ещё раз кивнул и улыбнулся с искренним интересом.
— А ведь люди — часть природы! Ты только посмотри! — щеки у девушки раскраснелись, в глазах загорелся озорной блеск. Она вытянула руки, и из рукавов показались тонкие запястья. — Вены так похожи на речной узор. И у каждого из нас родинки, как созвездия на небе, — она быстро коснулась щеки, на которой виднелись три маленькие родинки. — А шрамы напоминают удары молнии. Почему все закрывают глаза на это? Я хочу показать, что природа — удивительная, а мы — её часть и не должны отказываться от неё.
— А узор на пальцах похож на кольца срубленного дерева, — добавил Рейн. — Я и сам когда-то мечтал быть художником, когда-то очень давно.
Он почувствовал сожаление. Они ведь похожи. Оба не нашли понимания. Оба лишились мечты. Рейн был уверен: для Эль только подбери нужное слово, она заговорит со своим демоном, как и он. Они могли бы стать друзьями. Но её что-то толкнуло поспорить, а он слишком держался за работу в Инквизиции.
— Что же тебе помешало?
Рейн уставился на Эль.
— Ты не видишь, кто я? Ноториэсов берут только в убийцы. Вопрос лишь в том, кого им легче убивать: людей — и стать практиком, наёмником, или животных — и идти на скотобойню. Что мне помешало? Да я в лавку не могу зайти без косого взгляда, мне даже кисти и краски не продадут! Художник! — Рейн рассмеялся. — Детская мечта, не более, мне это уже не нужно.
— А что тогда нужно? Кем ты хочешь быть?
— Тем, кто живёт в доме под красной черепицей.
— Что? — Эль растерялась.
Рейн покачал головой и свернул на ярко освещённую фонарями шумную улицу.
— Все идут ко дворцу, — вдруг удивилась девушка.
Рейн огляделся. Он так вслушивался в её слова, что совсем перестал смотреть по сторонам. Вокруг становилось всё больше людей, и они, точно зная что-то, стягивались к королевскому дворцу.
Он стоял на набережной Эсты и считался самым большим зданием Лица. Некогда белый камень уже потемнел от времени, а вот черепица на крыше оставалась всё такой же ярко-красной. На центральном куполе реял флаг Кирии: белоснежная хищная птица на тëмно-синем поле.
