И вдруг одна фраза прозвучала громче других:
— Его нужно перевоспитать!
Рейн задрожал всем телом. Пусть обзывают, неважно как. Пусть наказывают. Пусть смеются и дальше, да сколько угодно! Только не перевоспитание. Рейн с отчаянием посмотрел на Аста. Он поддался ему. Проиграл свою битву с демоном и теперь должен ответить за это.
— Арджан, прошу! — отчаянно взмолилась мать и уцепилась за плащ отца.
Тот не терял привычной холодности и уверенности.
— Так надо.
Они стояли перед зданием Инквизиции. В народе его прозвали Чёрным Домом. Каменные стены казались такими чёрными, словно в них заключалась сама тьма. Солнце обходило стороной улицу, на которой высился дом, и здание всегда накрывала тень. Крыша из тёмного стекла манила ворон и грачей, и рядом всегда слышались их хриплые крики.
Ноториэс. Перевоспитание. Эти два слова неотступно следовали за Рейном всю последнюю неделю. Он и сам шептал их себе каждую секунду.
После шестнадцати лет тех, кто совершил преступление и послушал демона, отправляли в тюрьму, на рудники или казнили. Всех до шестнадцати Церковь передавала в Инквизицию на перевоспитание. Это давало шанс.
Только выживали не все.
А если выживали, всю жизнь носили клеймо и печальную славу ноториэса — говорящего с демоном, преступника.
— Отец, прошу, — Рейн повторил за матерью.
Он не отводил глаз от Чёрного дома. Шептали разное: о бесконечных подвалах, где держали заключённых, о комнатах с сотней пыточных орудий, о камерах, где узник не мог даже шевельнуться.
Смирение и послушание всегда давались через боль. Церковь учила этому.
— Отец, — ещё тише сказал Рейн и умоляюще посмотрел на него.
Тот вплотную подошёл к сыну и процедил сквозь зубы:
— Думаешь, я ничего не видел? Твоих разбитых рук, синяков? В драке виноваты оба, это верно, но кто-то всегда наносит удар первым. Я видел, что твой демон силён, однако верил, ты стараешься усмирить его. Я позволил тебе присоединиться к Церкви так рано, и ты ведь старался, я видел. Но что же пошло не так?
Впервые в жизни Рейн услышал в голосе родителя нотки отчаяния. Отец запихнул руки глубоко в карманы пальто и продолжил:
— Рейн, мне было нелегко выносить приговор.
Он едва не заорал. Нелегко? Так зачем же он его вынес? Судьбой детей распоряжался глава местной Церкви. Отец мог озвучить другой приговор, это в его силах. А выбрал перевоспитание. И теперь перед сыном появилась простая развилка: умереть или стать изгоем.
— Рейн, это для твоего же блага. Я хочу, чтобы ты стал хорошим человеком…
На глазах у матери появились слёзы, и она отвернулась.
— …Раз ты не смог усмирить своего демона, тебе помогут это сделать.
— Арджан, прошу, во имя Яра! — снова взмолилась мама. — Ему всего тринадцать, он же не выживет!
— Как не выжил тот мальчишка? — холодно спросил отец.
Перед глазами снова появился образ: Оксандр оседает, а затем из его виска течёт кровь.
Рейн задрожал, упал на колени и взмолился:
— Прошу, отец, вынеси другой приговор! Я клянусь, что больше никогда не послушаю демона! Я научусь смирению, я буду во всём слушаться, я…
Отец рывком поднял Рейна, встряхнул за плечи и процедил сквозь зубы:
— Кто падал сам, тот и встанет сам. Ты должен был раньше подумать о том, что делаешь и кого слушаешь. Теперь выход всего один.
Отец развернул его сильным движением рук и подтолкнул.
Рейн замер перед дверью Чёрного дома, а затем сделал шаг вперёд.
Рейн замер перед дверью Чёрного дома, а затем переступил порог. Прошло уже восемь лет, но этот шаг через порог до сих пор давался с трудом, как тогда, в тринадцать.
Он быстро поднялся до третьего этажа, пронёсся по пустым коридорам, рывком открыл дверь и, не здороваясь и не глядя на присутствующих, сел на углу стола. В нос ударил тяжёлый запах дешёвых сигарет и пота.
По привычке Рейн первым делом обратил внимание на окна и двери — профессия велела быть готовым ко всему. Уже потом он заметил, что приёмная изменилась. Прежде всё вокруг сверкало позолотой, а от обилия красных оттенков болели глаза. Словно это была приёмная главы шутов, а не главы отделения Инквизиции. Но вот у власти встал другой и сразу взялся за перемены.
Теперь стены были оклеены обоями, имитирующими дубовую обшивку. Вдоль одной из них тянулся ряд картин: битва с демонами, победа Яра, побег на Кирийские острова — ничего нового. Посреди стоял прямоугольный стол с резным краем, а рядом — кресла, обтянутые чёрной тканью.
— Эй, ноториэс, — слева послышался хрипловатый голос Ирта.
Рейн скользнул ленивым взглядом по соседу и отвернулся. Все инквизиторы, как и он, сидели в чёрных масках, закрывающих нос и подбородок. Лиц некоторых он даже не видел никогда, но узнавал товарищей по глазам, походке, привычным позам.
— Опять выдумали чёрт знает что. Только привыкли к одному, а тут другой, здравствуйте. — Ирт наклонился к нему. Голубые глаза выдавали, что белобрысый улыбался. — Ну, поглядим. Не будет ничего хорошего, скажу я! Хотя тебе-то что терять, ноториэс.
