Торопливо оглянувшись по сторонам, она упирается ногой в стену, нащупывает зацепку для руки и в два счета перемахивает на другую сторону – Дэнни и опомниться не успевает. Он, в свою очередь, цепляется за неровность в стене, озираясь, не видит ли кто. На камеру безопасности, конечно, попадем, но тут уж ничего не поделаешь. Еще одно обстоятельство, которое когда-нибудь потом придется объяснять. Если оно вообще настанет – это «когда-нибудь потом».
А сейчас самое главное – не останавливаться. Он прыгает со стены к Син-Син.
– По-моему, нам наверх и чуть-чуть влево, – говорит он, уже начиная подниматься. – Горка где-то там – самая высокая точка парка.
Проходя мимо ящерицы, он вспоминает себя – только гораздо младше – ярким солнечным днем. Вот он сидит на ящерице верхом – ни забот, ни тревог. Сейчас все это так странно, так грустно. То же место, та же точка пространства – но с прошлым пересечься уже нельзя. Время назад не отмотаешь.
В лунном свете глаза Син-Син кажутся очень большими.
– Как ты думаешь, когда твой папа был тут в последний раз?
– По-моему, много лет назад. Хотя вообще-то в последние несколько месяцев он очень часто бывал в отъезде. Тогда я думал, что это он в других труппах выступает, но теперь догадываюсь – на Интерпол работал.
– И ты правда не знал, где он и чем занимается?
– Понятия не имел.
До чего же горько признавать: у человека настолько близкого тебе, настолько для тебя важного, оказавшего на тебя такое влияние, была совершенно неизвестная, скрытая от тебя жизнь!
– Сдается мне, – начинает Син-Син, тщательно выбирая слова, – что он всегда ждал, что люди будут с ним честны и открыты. Только вот сам не всегда таким был.
Дэнни вздыхает:
– Постоянны только Бог, дьявол и мертвецы.
– Что-что?
– Это он так говорил.
– Классно сказано!
Когда они добираются до конца лестницы, темнота сгущается. Лес каменных колонн впереди поддерживает широкую плоскую крышу – точно в каком-нибудь древнеегипетском храме. Лунный свет выхватывает лишь первые несколько колонн, а остальные теряются во мраке. Это здесь я играл в прятки с мамой и Заморой? Очень может быть.
– Надо зайти сбоку.
Еще один пролет ступенек справа от многоколонного зала приводит детей на крышу.
Син-Син тихонько присвистывает.
Перед ними раскинулась огромная площадь, усыпанная блестящим при свете полной луны гравием. Слева площадь тянется до волнистого балкона, вдоль которого стоят мозаичные скамейки, а за ними, за воротами парка – ошеломляющая панорама города, только сейчас выполненная в монохроме, черно-белая версия знакомого пейзажа. Единственные цветные пятна – красные точки на крыше Саграда Фамилия да неоновые вывески где-то вдали, близ площади Каталонии. И за всем этим – темнота моря.
– Зуб даю, одно из его памятных мест находилось именно тут, – говорит Дэнни.
Но что бы ни запечатлелось когда-то в нейронах и синапсах отца, это все равно что никогда не существовало. Огонь стер все: плоть и кости, воспоминания, страхи и надежды… все, что он видел, все, что пытался понять и запомнить. Целую жизнь ты копишь воспоминания, думает Дэнни, а потом умираешь – и все снова разваливается. Исчезает.
Так, да не совсем. Мальчику снова вспоминается фотография Хавьера. Мама и папа – еле видные, призрачные лица в темном зеркале, застывшие во времени. Тайна во всем… во всем вокруг…
По лицу мальчика расползается улыбка озарения. Ну разумеется!
Холмы позади окутаны тьмой, освещены лишь покачивающиеся под ветром верхушки пальм и сосен.
– Тайна! – громко произносит Дэнни.
– Что? – переспрашивает Син-Син с недоумением в голосе.
– Мистериум. Ответ на вторую подсказку. По-латыни «тайна» – «мистериум». Вот что все время нас окружает… Ключевое слово ко второй шифровке.
– Тогда давай скорее расшифровывать, – пылко предлагает Син-Син.
– Нет. Нельзя сидеть на одном месте. Вдруг «Сорок девять» знают, где мы сейчас. Похоже, тот полицейский был главой сектора, но ведь есть еще и остальные. И кто знает, где сейчас Ла Лока.
Покинув обзорную площадку, они торопливо пробираются мимо составленных стопками столов и стульев, сложенных зонтиков. В царящей вокруг тишине малейший посторонний звук кажется неестественно громким: шорохи попугаев в листве, стук шагов по гравию. Это место предназначено для того, чтобы тут гуляли толпы народа, предназначено радовать и развлекать. В темноте и тишине оно становится зловещим и угрожающим – так и чудится, что в любой тени таится засада.
Тропинка вьется среди кустов, огибая потрепанные и изрисованные кактусы-опунции, деревья, укутанные на зиму. Напрягая глаза и уши, Дэнни и Син-Син проходят через более цивилизованную часть парка и углубляются в лес. Под ногами мягко пружинит усыпанная сосновыми иголками земля. Они поднимаются все выше по склону…
Внезапно Дэнни останавливается, вскинув руку и напряженно вслушиваясь. Поворачивается и всматривается в ту сторону, откуда они пришли, в заросли корявых сосен, меж которых расплесканы озерца лунного света.
– За нами кто-то идет.
– Уверен?
Он снова прислушивается. Ничего – лишь стук его собственного сердца.
