– Кто эти люди, объясните мне, что происходит? Почему всё кругом разграблено и разрушено?
– Вы из какого мира, месье де Лакорт? – Аня не шевельнулась, но окинула меня строгим взглядом, в котором я разглядел примесь презрения. – Революция. У нас отбирают всё, нас ждёт гибель в тюрьме или ссылке.
– Ничего не понимаю! Кто главарь? Назовите имена.
– Сделайте доброе дело, месье учитель. – Аня выставила вперёд раскрытую ладонь. – Спасите мою дочь, внука и Варю. Мой старший внук, наверное, уже убит. – Тут её голос дрогнул. – Спасите хотя бы младшего…
– Клянусь! И не сомневайтесь, что я выполню клятву, – горячо заверил я без промедления. – За что же они наказывают вас?
– Да ни за что. Время такое настало. – Она махнула рукой. – Моя дочь вышла замуж за англичанина, они с Алёшей английские подданные. Нужно добиться их отправления в Англию! Там они будут спасены, понимаете? Слушайте, – она понизила голос, – я собрала для них кое-какие сбережения в дорогу – последнее, что ещё не успели разграбить наши крестьяне. Я скажу вам, где это спрятано, а вы помогите Ольге и Алексею покинуть страну. Если уж у вас, – она вновь окинула меня взглядом без капли страха или смятения, – это не получится, то не получится ни у кого.
Её выцветшие усталые глаза смотрели на меня так, что мне самому стало невыносимо.
– Я буду сопровождать их до самой Англии. Как поступите вы?
– Я стара, месье учитель, мне трудно ходить, и я последняя Ольховская. Из нас троих осталась только я. Моё место здесь. Здесь и останусь.
В дверях показалась девушка.
– Чай готов, – с поклоном произнесла Варя.
Мы спустились вниз, я поддерживал Аню, её ноги дрожали.
– Больше месяца не спускалась к чаю, хоть сейчас посмотреть, что осталось от нашей гостиной.
Аня молча сидела на диване, покрытом пятнами вина и разврата. Такая маленькая и сморщенная, она казалась совсем слабой и немощной. Одинокая, посреди осквернённого родительского дома. Мне было ужасно жаль её, этот дом и этот город. Поломанные свечи догорали. Я поискал, но не смог найти новых. Неужели и свечи вынесли? Подошёл к окну. С сирени облетели листья, и голые мёртвые ветки торчали, словно кривые тонкие руки, в разные стороны. Я прикурил от свечи и смотрел на своё отражение в тёмном стекле. Аня слегка покашляла. Я обернулся.
– Хоть дом мой разрушен и разграблен, я пока ещё остаюсь в нём хозяйкой и дамой. А при дамах не курят, – произнесла она, не поворачивая головы.
– Прошу прощения. – Я спешно затушил сигару. – Не хотел обидеть. Это помогает мне думать.
