— Ну, — Степаныч замялся, — еще спросить хотел. Как там Геннадьевна?
Мне стало смешно.
— Она только приехала. Дай ей время с семьей побыть.
— Ну я ж не настаиваю. Я просто…
— Степаныч, мы еще помним день, когда ты стоял у дверей нашей квартиры с букетом лилий…
— … и как эти самые лилии оказались на моей голове, — закончил он за меня фразу и сам рассмеялся.
— Будешь снова стучаться? — спросил у него, забирая со стола папку.
— Сколько понадобиться, столько и постучусь.
Его настойчивости можно было только позавидовать. Но и мама была крепким орешком. К такой просто так не подступишься, а уж если она один раз отказала, то и вовсе шансов нет.
— Ну, попробуй.
Невольно хмыкнул Степану и, попрощавшись, покинул его кабинет. Едва закрыл дверь, минутное веселье как рукой сняло. Мой нос чуял проблемы, очень большие. И пока было совсем непонятно, стоит ли лезть в них, подвергая опасности собственную семью. Это ведь совсем меня касалось. Но я вспомнил розовые щеки и горящие карие глаза…
Вот черт! Почему она опять в мыслях?
Я посмотрел в сторону тренировочного зала, но от лицезрения меня отвлек шум и короткая полоска дневного света. Нарушителем спокойствия оказался какой-то дрыщ с прической петуха. Тонкий, слегка сутулый, но одетый ярко, по-южному. Не местный что ли?
Он прошел мимо меня, вежливо поздоровавшись, и вскоре скрылся в дверях зала. Я невольно нахмурился. Кажется, мы встречались раньше. Но где?
Повинуясь какому-то порыву, я последовал за парнем. Давно не бывал на настоящей тренировке, хоть посмотрю — так я убеждал себя, но сам хотел кое в чем удостовериться.
Как только я открыл дверь, первое, что бросилось в глаза — это пылинки, обильно парящие в свете утренних солнечных лучей. Двое ребят как раз проводили тренировочный бой, следуя указаниям Лисы. Один из них неплохо бил ногой, а второй ставил крепкий дзёдан уке*, заменял его учи уке* и снова возвращался на исходную позицию. Но вот первый пробился сквозь блок, сцепившись с соперником…
— Ямэ! — невольным тоном произнесла Лиса, и пацаны вмиг разошлись. — Паш, если все время будешь ставить блок, то в конце концов проиграешь.
— Сенсей, я хотел вымотать противника! — Мальчик покорно опустил голову, но сжал кулаки.
— Тогда ты выбрал не того. Вымотать можно, например, Уткова…
— А что сразу Утков?! — пробурчал полноватый пацан, взглянув на учителя исподлобья.
— Тишина! — Ева зыркнула на него, и тот весь вжался, пискнув короткое “простите”.
— Так вот, Паш. Завтра проведем еще пару боев. Твоя задача не стоять столбом, а атаковать первым. Теперь все свободны. И запомните, начнете филонить, увеличу время на выполнение ката. Будете выползать отсюда!
— Ос! — разнеслось по залу дружное согласие группы, и мальчики тут же поторопились покинуть помещение.
Я же покосился на дрыща, зашедшего сюда минутой раньше меня. Он растянул губы в злорадной улыбке и на носочках направился в сторону Лисы, стоявшей спиной к нам и тоже наблюдавшей за танцующей пылью. Она выглядела такой спокойной, умиротворенной, красивой, что я чуть не забыл о придурке, продолжавшим к ней приближаться.
Он подошел и вознамерился, видимо, напугать мастера спорта по карате. Наивный. Стоило ему коснуться ее шеи, как после резкого перехвата, ноги дрыща веером разрезали воздух, а сам он оказался на татами.
Я мысленно позлорадствовал. Слабак.
— Юстев, тебе жить надоело? — зашипела сквозь зубы Лиса.
— Ев, я извиниться пришел. Я перепил. Прости за те слова, — заскулил он.
— Нет.
Она отпустила его вывернутую руку и сделала шаг назад.
— Ну, Ев. Я не со зла ведь. — Дрыщ перевернулся на живот и, пошатываясь, встал.
— Мне плевать, зачем ты затеял тот разговор. Я согласилась на встречу с тобой не для того, чтобы сплетничать, Гриш.
Минуточку! Какого хера? Я сейчас не понял. Это с ним она встречалась в субботу? Серьезно?! Лиса что, совсем не умеет выбирать мужиков?
— Просто все об этом говорили… — прервал мои мысли этот слабак.
— Все? — разозлившись, переспросила Ева. — Да вы с ума что ли сошли?! Как вообще можно такое выдумать?! Гриша, он заменил мне семью! Мать, отец, брат, сестра — Дюдюк был для меня всем! Целой Вселенной, чтоб вас, дибилов!
Ева резко замолчала и попыталась, видимо, успокоиться.
— Я понимаю, малышка… — обратился он к ней мягко.
— Не называй меня так. Ты не имеешь на это право. После всего, что мне наплел — тем более.
— Слушай, — вдруг нахмурился дрыщ… Юстев, кажется, — а что думать остальным, если он от тебя ни на шаг не отходил? Вы даже в последний день его жизни были неразлучны!
Замолчи, урод! Я посмотрел на Еву, и заметил тень ярости на побледневшем лице. Хотя она вскоре сменилась болью.
Девушка опустила голову и негромко произнесла:
