Нездоровое отношение моей матери к моему воспитанию обернулось для меня не совсем радостным детством. И что вообще может вырасти из ребёнка, когда детская площадка – это рухнувший дом, а друзей с каждым днём всё меньше и меньше. Моя философия – выживай. Выживай, даже когда ты сидишь на толчке. Выживай, даже когда ты идёшь в магазин. Нормальной жизни не существует. Существует жизнь, где нормой является твоё существование среди особей твоего вида. Скучно и нудно. И мне всегда хотелось изменить свой вид. Стать кем-то больше, чем простым человеком! Стать другим, не похожим на всех. Ах, как же они меня бесят! Орут и орут! Сволочи, замолчите!И когда эти мрази меня застрелили – моё желание сбылось. Но я как-то странно себя ощущаю… Разум старый, но тело другое, оно не такое?! Где мои руки?! Где мои ноги?! Кто выключил свет? А это еще что такое? Горячее, густое… Оно везде. Оно поглотило меня! Нет! Только не это!
Обезумевший ублюдок!
Когда в моей жизни встречались подобные «существа», я всегда задавался вопросом: откуда у человека берётся мотивация для доведения себя до такого плачевного состояния? Что его толкает на столь отчаянный шаг?
Ведь он — этот обезумевший ублюдок — не из тех, кого слабые по духу люди подталкивают в спину. Нет… он точно не из тех. Скорее, он сам относится к тем, кто с удовольствием пнёт тебя в спину.
Но тогда что? Что вообще должно творится в больной голове, чтобы найти в себе силы кинуться в холодные объятия неизвестности и полностью лишить себя человечности?
Боль? Отчаяние? Быть может — страх? Нет, всё это для него пустяк, обыденные чувства, которые он научился заглушать в своей душе, как надоедливый зуд после укуса комара.
Власть… Да-да, точно-точно. Власть!
В который раз я убеждаюсь, что слабый разум, опьянённый властью, камнем летит в пропасть, на самое дно бесчеловечности. Туда, где животный мир берёт своё начало. Где инстинкт — твой верный друг и помощник.
Звериное безумие пропитало его заражённое тело, спрятавшееся под толстым слоем гнойного доспеха. Его рёв источал ненависть и злость, а выпученные лунные глаза были лишены какого-либо сострадания. Плевал он на всех. Возможно, сейчас он считает себя наивысшей точкой эволюции, быть может допускает мысль о бессмертной жизни, но в любом случае — обратить себя в то, что стояло у дверей здания «Швея» ничего общего с человеком не имело. Одни инстинкты. И лишь инстинкты разгоняли тембр его звериного вопля.
Он был ужасен и омерзителен, окружённый облаком жужжащих мух.
Изрытые глубокими трещинами две грудные пластины с каждым вздохом разъезжались друг от друга, оголяя тонкую полоску кожи, на которой в лунном свете тускло поблёскивал струящийся гной. Гной струился везде. Гной заливал всё его тело. Маслянистая плёнка укутывала огромное мускулистое чудище с ног до головы и стекала по доспеху тонкими струйками, на концах которых собирались жирные капли болотного цвета. Он напоминал только что вылупившуюся муху с неокрепшими крыльями, чьё хрупкое тельце уязвимо даже перед обжигающими лучами солнца. Густая белая грива, некогда служившая прекрасным дополнением к статному лицу, слезла, а сама голова превратилась в грубо отёсанный пень. Всё, что он себе оставил от человечности — висевший на его груди широкий кожаный ремень с подсумками.
Что он с собой сотворил? Где нашёл такие средства? Какие еще сюрпризы нас ожидают?
Занеся над головой уродливую секиру с двумя грубо срезанными лицами вместо стального лезвия, Борис стоял неподвижно и ревел. Ревел как бешеный зверь перед смертельной схваткой. И любой зверь знает: лучшая защита — это нападение.
— Пришло время умирать! — проревел Борис на всю улицу и кинулся на нас.
Массивное тело, закованное в латы из застывшего гноя, загрохотало по деревянным доскам. Тянущаяся к главным дверям «Швеи» лестница достигала высоты моей груди, и никто даже подумать не мог, что Борис сможет взмыть над нашими головами на добрый метр.
Он так яро оттолкнулся, что под его ногами полопались доски. Борис взлетел — и время словно остановилось. Вокруг всё замерло, и лишь адреналин продолжал упорно заливать мои жилы, вызывая в ушах неприятный звук шуршащего на ветру целлофана.
Секунда — столько понадобилось Борису, чтобы пролететь пару метров и глыбой обрушиться на сухую почву возле наших ног. На мгновение облако зернистой пыли превратилось в серебристый туман, скрывший Бориса с наших глаз.
Секунда.
До безумия бесконечной секунды хватило на то, чтобы я достал выращенный из чистой крови меч и крепко сжал свои закованные в кровавую корку ладони на рукояти из оторванной по локоть руки «кровокожа». Секунды вполне хватило, чтобы Осси выхватила из колчана стрелу и натянула тетиву. Этой секунды было достаточно, чтобы Дрюня вскинул свой уродливый клинок и кинулся к подножью лестницы, где в туже секунду принял ошеломительный удар двуликой секиры.
Когда-то это симпатичное мужское лицо растягивалось широкой улыбкой при виде своей семьи, или грустило дождливыми вечерами, а быть может вопило от невыносимых мучений или смеялось от страха перед лицом неминуемой смерти.
Или эти лица принадлежат женщинам? Разве это имеет значение. Теперь они — часть оружия. Искажённая болью и ужасом гримаса навечно застыла на куске высушенной плоти, что со свистом рассекла воздух и врезалась с глухим стуком в такой же высушенный кусок плоти, который был срезан с людской груди.
Общий вес Бориса, помноженный на его ускорение и силу притяжения, оказался на столько велик, что ноги Дрюни не выдержали. Уродливый меч сумел увести в сторону смертельный удар, но сам хозяин меча рухнул на одно колено перед лицом неминуемой смерти. Дрюнин доспех отозвался противным скрежетом гнойных пластин, глотка раздулась, выдавливая из лёгких одно понятное слово для всех:
— БЛЯТЬ!
Я кинулся к другу. Рядом с моим ухом стрела со свистом разорвала воздух. Я прекрасно понимал, что рассчитывать на быструю победу — это глупо.
