Свет потух. Бегемота не было. Лишь груда пыли вздымалась над землёй на пределе их видимости.
Сын нырнул за ним, небрежно вздымая землю.
И снова Сын поднялся над разрушенным ландшафтом города.
И снова он держал в руках Бегемота. Ещё тоньше, чем скелет. С точки наблюдения Шевалье, Губитель казался человечком из палочек.
Вот только на этот раз движение сопроводила вспышка золотого света, и Сын разорвал Губителя на две части. Ноги отделились от таза двумя отдельными кусками, и Сын уничтожил их ещё одним импульсом золотого света. Порыв ветра, достигший героев, на этот раз был холодным.
На краю зрения Шевалье из храма выходили люди. Он не уделял им внимания. Если он видел то, что он думал он видел, то ни за что не отведёт взгляда.
Бегемот ударил лапой сияющего героя, и ударная волна помогла ему вырваться из хватки Сына. Герой полетел за ним в сверкающей сфере из света, а Бегемот направил своё падение, создавая в воздухе взрывы, пытаясь подобраться к собравшейся толпе.
Эйдолон остановил его фиолетовым силовым полем, протянувшимся через всё небо. Твёрдое препятствие, остановившее движение Бегемота до полной неподвижности, в воздухе на высоте тридцати метров. Единственная невредимая лапа царапнула край.
Сын последовал за ним с новым столбом света, и силовое поле мгновенно было разрушено. Бегемот врезался в дорогу, в трёх кварталах от собравшихся у храма героев.
Губитель засветился, и на этот свет невозможно было смотреть.
С одного взгляда было понятно, что он делал. Последнее проявление злобы. Превращал себя в бомбу.
С одного из вертолётов излился поток тьмы, закрывая улицу, где лежал Бегемот. Через мгновение Губитель был полностью сокрыт.
Сын испустил ещё один луч, и тьма была уничтожена, сметена.
Силуэт Губителя мигнул и рассыпался. Не было взрыва, не было разрушений ландшафта. Только очищающий свет.
Луч исчез, но его эффект остался в воздухе, отменяя шум, останавливая ветер.
Сначала неуверенно, затем всё громче толпа начала ликование. Крик победы издавал каждый, у кого хватало дыхания.
В окрестности вернулись звуки, останавливающий эффект света Сына спадал, и Шевалье закрыл глаза, прислушиваясь. На фоне шума вертолётов, отдалённых пожаров, за криками и возгласами обороняющихся кейпов, ему казалось, что он слышит, как вместе с ними ликует весь мир.
— Неплохая повязка. Хорошо наложили, — врачу пришлось повысить голос, чтобы её услышали за шумом вертолётных винтов. Она была в возрасте, а её светлые волосы обладали таким оттенком, что было трудно сказать — то ли они светлы от природы, то ли от седины. Её лицо было напряжено и обеспокоено.
Вантон молча кивнул.
— Как это произошло? — спросила его врач.
— Падающие обломки, — сказал Тектон с другой стороны кабины.
Врач кивнула.
— Оставим как есть. Боль терпимая?
— Лекарства помогают, — ответил Вантон. — Чувствую себя, как во сне. Сейчас проснусь, а ничего этого не было.
— Всё это было, — сказал Тектон.
— Почему никто больше не радуется и не ликует?
— Все устали до усрачки, — сказала Грация.
Она сидела рядом с Оковой, которая избавилась от верхней части брони, прикрыв себя ради приличия тонким слоем почти жидкого металла. Медсестра занималась её рукой.
— Очень устали, — подтвердил Голем. — Господи, у меня всё тело болит, а ведь по мне даже не попал ни один прямой удар.
— Ударные волны и рёв могли нанести внутренние повреждения, — сказала врач. — Вам всем следует пройти КТ и МРТ. Дай знать, если почувствуешь острую боль.
— Я думаю, дело скорее в том, что я никогда в жизни столько не бегал, — сказал Голем.
— Завтра будет хуже, — заметила Грация.
— Блин.
Врач снова повернулась к Вантону.
— Когда вернёмся в больницу, ещё раз проверим отсутствие обломков кости. Всё сделано наспех, велика вероятность, что понадобится операция.
— Я… моя рука, — произнёс невпопад Вантон.
— Мне очень жаль, — ответила врач.
— Нет, это будто… Мне должно быть плохо, но я себя так не чувствую. Может быть, это лекарства, но я ощущаю такой подъём, как будто никогда так не радовался тому, что я жив. Я просто окрылён.
— Возможно, ты в шоке, — заметила врач.
— Мы все в шоке, — сказал Тектон.
Все, кто был в вертолёте, выразили согласие.
— А есть кто-нибудь ещё, кто немножко встревожен? — спросила Окова.
— Встревожен? — уточнила доктор.
Окова помотала головой и не стала отвечать. Казалось, всё её внимание сосредоточилось на том, как врач перебинтовывала ей руку.
Вместо неё решил ответить Тектон.
— Я, кажется, понимаю, о чём говорит Окова. Трудно поверить в то, что его больше нет. Это типа как тебе пять лет, и в первый раз появляется Левиафан, и родителям приходится объяснять, что из-за этих чудовищ умерла куча народу, и никто не может понять почему.
— Ага, — сказала Окова. — И что дальше? Левиафан или Симург? Мы убьём их? Не дадим им буйствовать, или что там они ещё собираются делать? Я не могу себе даже представить, что мы сможем их одолеть, что мы выложимся по полной ради того, чтобы снова появился Сын и снова дрался так же как сегодня, убил их, и всё наконец стало нормально.
