Толпа медленно затихала. В какой-то момент шум моря справлялся с потухающими разговорами, а потом и он сам сник, под жутким гулом нарастающего жужжания насекомых. Мужчина в рясе остановился напротив пьедестала с двумя распятиями и обернулся к толпе. Лица его я не увидел, капюшон бросал непроглядную тень до самого подбородка. Но приглядевшись, я сумел понять, что чёрное пятно на его лице — далеко не тень. Под капюшоном кружило и жужжало густое облако мух. Маслянистые крошечные тела поблёскивали в лучах солнца, усаживались на рясу, ползали по испачканной какими-то тлетворными пятнами ткани, а затем вновь взмывали в воздух и возвращались человеку под капюшон.
Когда толпа окончательно смолкла, человек в рясе воздел руки к небесам, обнажив почерневшие ладони, словно кожа была давно подвержена гниению. Но я даже не успел вздохнуть, как его ладони заблестели от маслянистой влаги и вмиг покрылись плотным ковром из жужжащих мух.
Жужжание наполняло город. Это было жутко и необъяснимо. Казалось, что стоящие позади нас люди тоже зажужжали, шевеля губами. Но мне казалось. Город из камня прекрасно отражал не только звуки моря и гвалт толпы.
Жужжание достигло своего пика. Казалось, что мухи проникли в мозг, заползают в уши, в нос, залезают под веки и ползут прямо в череп. Собираются там большими стайками и жужжат, непрерывно ползая по узким извилинам моего мозга. Можно было сойти с ума. Хотелось заорать, громко. Завопить. Взреветь так громко, чтобы не слышать ёбаного жужжания… Но я вдруг замер. Волна холода пробежала по коже под кровавым доспехом. Каким бы невыносимым не было жужжание, но он вынудило меня прислушаться.
И я услышал.
Да-да… я услышал речь. Вернее, как жужжание превращается в слова. Человек в грязной рясе обращался к толпе при помощи жуткого жужжания насекомых.
— Добрые люди Дарнольда, — жужжало в голове, — сегодня мы выгоним из нашего славного города зло. Мы избавимся от неверующих, чьи мысли были осквернены злом. Их умысел, — правая рука фигуры в рясе медленно опустилась и уставилась на кресты, — грозит нашей жизни нестабильностью. Невежды и глупцы. Их учитель — зло. Их мысли отравлены ядом. Их цели — наша катастрофа.
— Инга, — я с трудом различил в жужжании голос Осси, — эти люди на крестах… может это те, о ком говорил Зико?
— Даже если это и так, мы уже ничего не сможем сделать.
— Почему? Мы не станем их спасать?
— Осси, ты перегрелась на солнце? Или ты возомнила себя непобедимой и бессмертной? Оглянись, здесь сотня кровокожих. А толпа? Здесь никому нельзя доверять, толпа бросится на нас и разорвёт. Мы убьём многих, но итог один — мы станем пылью или новым песком для этого прекрасного побережья.
Это не люди. Это какие-то нелюди!
Обезумевшая толпа. Мерзкое столпотворение ублюдков, призывающих к крови в лучах адского солнца. Загорелая кожа на их лицах растягивается до хруста, и кажется, что каждый пытается переорать своего соседа. Ужас и мрак. Я чувствую невероятную злобу. Я чувствую холодное безумие, не имеющее под собой никакого объяснения. Они топчутся на моей крови, прыгают, пачкают мой алый покров своим потом и мочой, беснуясь в агонии зверства.
В каждом, кто пришёл на площадь поглазеть на казнь, — трепет и адреналин, с каждой секундой нарастающие подобно смертельному цунами. И чем ближе подходит священник в грязной робе к мучающимся на крестах людям, тем жажда крови в толпе становится невыносимо густой. Обволакивающей. Словно пожирающей тебя, готовой утащить под землю, пропустить сквозь острые камни и содрать с тела всю кожу.
Здесь люди хуже голодных зверей.
Здесь каждый человек рос с жестокостью на глазах, и сострадание ему не ведомо.
Я находился в эпицентре бесчеловечности, где апофеоз безумства вот-вот наступит.
Под невыносимое жужжание мерзких мух, человек в грязной рясе встаёт между двух крестов с прикованными к ним мужчинам, чьи обнажённые тела медленно угасают от жажды, вытекающей крови из отверстий на запястьях и невыносимой жары.
— Кровь грешников грязна, — жужжание доносилось отовсюду; с крыш соседских домов, со спины, с одежды толпы, плотно окружившей нас с Осси.
Мухи были везде.
Мухи стали рупором казни и голосом палача.
— А грязная кровь не в праве запятнать серый камень нашего прекрасного города, — жужжал голос фигуры, — Кровь грешников и бунтарей необходимо очистить. Сдуть пыль невежества и смыть глубоко въевшиеся пятна глупости и дикости. Глупцы преградили дорогу пятилетней жатвы, чья цель — наше благополучие и уверенность в завтрашнем дне. Они хотели обречь нас на голод! Они хотели навлечь на наши головы проклятие и кару, неминуемо пришедшую на наши земли за расплатой, которую мы должны подать им.
С моря ударил ветер. Подол грязной рясы фигуры затрепыхался по камню, оголив почерневшие ступни, с которых слетели мухи, освободив плоть новым мухам, вылупившихся на моих глазах.
