— Господа мои, гости Ишнаин Немартры, — промолвила она, — Пуховые ложа и батистовые простыни приготовлены для вас, что устали с дороги. Но знайте, что в восточной башне на насесте сидит мой ястреб-перепелятник, и к тому, кто в одиночку сумеет за всю эту ночь не дать ему уснуть, приду я наутро и дарую любое из мирских благ, о котором он попросит, — с этими словами она исчезла, словно видение.
— Бросим жребий, кому из нас попытать счастья, — сказал Брандох Даэй.
Но Юсс воспротивился этому.
— Здесь наверняка какой-то подвох, — сказал он. — В этой проклятой земле ничто не должно отвратить наши умы от избранной нами цели. Негоже было бы нам отправиться за шерстью, а вернуться острижеными.
Брандох Даэй и Спитфайр посмеялись над ним и бросили жребий между собой. И выпало лорду Брандоху Даэй.
— Не запрещай мне этого, — сказал он лорду Юссу, — иначе никогда ты не дождешься моей поддержки.
— Я никогда не мог тебе ничего запретить, — ответил Юсс. — Разве мы с тобою не пальцы одной руки? Однако, что бы ни случилось, не забывай, зачем мы пришли сюда.
— Разве мы с тобою не пальцы одной руки? — сказал Брандох Даэй. — Не бойся ничего, о друг моего сердца, я не забуду.
И вот, пока остальные спали, Брандох Даэй всю ночь не давал уснуть ястребу в восточных покоях. Хотя склон холма за стенами замка промерз и покрылся инеем, в этих покоях воздух был теплым и спертым, и от него очень сильно клонило ко сну. Однако он не смежил век, а все наблюдал за ястребом, рассказывая ему истории и дергая его за хвост, когда тот начинал дремать. И ястреб коротко и резко вскрикивал в ответ, злобно поглядывая на него.
С первыми золотыми лучами зари в сумрачном дверном проеме показалась леди. Как только она вошла, ястреб встрепенулся, словно в гневе, затем быстро засунул голову под крыло и уснул. А прекрасная леди заговорила, глядя на лорда Брандоха Даэй:
— Проси же у меня, господин мой Брандох Даэй, любое из мирских благ, какого пожелаешь.
Но он, словно ослепленный, поднялся на ноги и проговорил:
— О госпожа, разве красота твоя на заре дня не то самое лучезарное сияние, что способно разогнать все туманы ада? Очарование твое пленило мое сердце, и лишь видеть тебя оно жаждет. Потому желаю я лишь твоего тела, и никакого из других мирских благ мне не нужно.
— Глупец! — воскликнула она, — Не ведаешь ты, о чем просишь. Мог ты выбрать любое из мирских благ, я же миру сему не принадлежу.
Он ответил:
— Ничего другого мне не нужно.
— Тогда подвергнешься ты великой опасности, — сказала она, — а также утратишь удачу свою и друзей своих.
Но, видя, что ее лицо вдруг стало подобно только что распустившейся розе на заре, а глаза расширились и потемнели от вожделения, Брандох Даэй подошел к ней и начал целовать и обнимать ее. Так прошло некоторое время; он же не замечал ничего вокруг, кроме сводящего с ума прикосновения ее волос, их аромата, вкуса ее поцелуя и движения вздымающейся и опадающей груди, что прижималась к его. Она нежно прошептала ему на ухо:
— Вижу я, что ты слишком своеволен. Вижу я, что тебе нельзя воспретить чего-либо, если к этому лежит твое сердце. Пойдем.
И, миновав тяжелые портьеры, они прошли во внутренние покои, где воздух благоухал миррой, нардом и амброй — ароматом дремлющей красоты. Здесь, в полумраке, среди богатых занавесей и слабых золотых отблесков располагалось широкое ложе с пуховыми подушками, освещенное теплым сиянием ламп под абажурами. И долгое время они предавались здесь любовным утехам.
Но всему на свете приходит конец, и вот он промолвил:
— О госпожа моя и повелительница сердец, ради твоей любви я мог бы остаться здесь навеки, позабыв обо всем прочем. Но мои спутники ждут меня внизу, в твоих залах, и великие дела предстоят мне. Позволь еще раз поцеловать твои божественные уста и прощай.
Теплая, белокожая, она лежала у него на груди, словно уснув, и ее гладкое и изящное горло белело на фоне пряной темной массы распущенных волос. Один пышный и роскошный локон, словно питон, свернулся между белой рукой и грудью. Стремительно, словно змея, она повернулась и страстно прижалась к нему, жадно впившись в его губы своими сладкими и пылкими устами, моля его остаться с ней навечно в опьянении совершенной любви и неги.
Но когда он, наконец, нежно отстранил ее, поднялся и начал одеваться и вооружаться, леди накинула на себя полупрозрачный халат, сверкавший серебром подобно летней луне, что лишь прикрывает, но не прячет свое великолепие в облачной дымке, и, стоя перед ним, заговорила:
— Тогда иди. К чему метать бисер перед свиньями? Не могу я умертвить тебя, ибо нет у меня иной власти над твоим телом. Но знай, гордец: дабы не слишком ты радовался, потребовав от меня того, что не входило в наш договор, насладившись, а затем пренебрегши мною и бросив меня, три дара преподнесу я тебе по своему собственному выбору. Обречен ты на войну, мира же не достигнешь. Тот, кого ты более всех ненавидишь, низвергнет тебя и лишит тебя твоей власти в Кротеринге и прилегающих землях. И хотя и будешь ты отомщен, но не своей рукой; ты же такого права будешь лишен.
