– Давай спокойнее. Вот, приезжаешь ты по вызову испуганных пьяных очевидцев на место происшествия. Окровавленный труп «альпиниста» с проломленным черепом – пожалуйста, налицо. Орудие преступления – покрытый свежей кровью булыжник – аккуратненько изымается экспертом в перчаточках прямо из рук валяющегося рядом с трупом храпящего алтайца-проводника, испачканного такой же точно, как и на булыжнике, кровью. И вся эта обнаруженная кровь, как в дальнейшем неопровержимо подтвердит экспертиза, принадлежит потерпевшему-«альпинисту», а отпечатки пальцев на орудии преступления – этому храпящему алтайцу. Более-менее отрезвевшие в результате всего происходящего свидетели без слишком уж заметной путаницы рассказывают одно и то же… Всё ясно, чего ломать голову? Ну, попрыгал опер, пошумел, что, давайте, мол, ребята, поглубже поработаем. А кто хозяин следствия по убийству? Верно, – прокуратура, то есть её «следак». Отвали, ментяра, ты свою узкую оперативную задачу выполнил, спасибо, а теперь не мешай командирам делать нужные юридические выводы. Тем более, что повязанный с окровавленным орудием преступления в руках проводник – судим, да неоднократно.
– Но совесть-то у этого следака, мать его перемать, должна же быть!
– Конечно, должна. Кто же спорит? Но на месте этой самой совести у некоторых людей знаешь, что давным-давно выросло?
– Что?
– Расстегни свои модные брюки и загляни промежду ног!
– Ну, знаете, Николай Андреевич…
– То-то и знаю, что бесполезно сейчас всё это ворошить. Смысл?
– Червонец, выходит, зря свой «червончик» отбухал на зоне…
– Думай, как знаешь. А я в эти игры наигрался.
– Николай Андреевич, я понимаю, что вы устали… Но ведь человеку грозит теперь ещё один, такой же точно десятилетний срок! А если он опять не виноват? Это страшно…
– Если эксперты дадут соответствующие, причём даже ты не станешь отрицать – не лживые, а совершенно объективные, как и тогда по убийству, легко перепроверяемые заключения… хана твоему Червонцу.
– Ну, это мы ещё посмотрим!
– Светает уже, не пора ли хоть чуток поспать перед неблизкой дорожкой. В гостиницу вряд ли стоит, выпивши, идти, поэтому давай-ка, здесь на кухне раскладушку застелю. Не побрезгуешь?
– Спасибо, Николай Андреевич, не побрезгую. Я вам очень благодарен за сегодняшний разговор. Вы – честный человек и настоящий опер.
– Спокойной ночи, Пинкертон25…
IX
Домой одухотворённый Владислав летел как на крыльях. За несколько командировочных дней ему удалось основательно прояснить, для себя во всяком случае, картину того злополучного происшествия с убийством, совершённым якобы Десяткиным. Хоть и не состоялась после плодотворнейшей беседы с бывшим оперативником Кусковым так необходимая повторная встреча с обкомовцем – бывшим следователем по делу из-за его занятости, а скорее из-за нежелания, но Владислав успел слетать в Челябинск, где когда-то жили все уже, увы, покойные, участники события – «барыги», как назвал их этот обкомовец в своём рассказе.
Соглашаясь разговаривать исключительно «без протокола» со следователем, занудливо копающимся в уже почти забытом, бывшие коллеги «барыг» по работе в общих чертах подтвердили объективность их отрицательных характеристик. А из бесед с их родственниками дотошный Владислав Игоревич вызнал, что незадолго до своей смерти от последствий тяжёлых травм единственный оставшийся в живых после катастрофы с перевернувшимся плотом, слёзно раскаиваясь в содеянном, просил прощения у родителей убитого им, а вовсе не осужденным за это Десяткиным, их сына – своего подельника по «барыжьему» промыслу. Родители это признание тогда предавать огласке не стали, видимо решив «не ворошить прошлое, поскольку сына всё равно не воротишь, а виновный и так уже достаточно наказан судьбой». Что же касается невинно осужденного неизвестного им алтайского парня, так органы разберутся, мол, и выпустят его на свободу, ведь умирающий истинный виновник успел до кончины своей, дай Бог успокоения его душе на том свете, отдать, кому следует, покаянное письмо, означающее, по сути, посмертную явку с повинной. И хотя всего этого было, конечно же, недостаточно для безусловной реабилитации Десяткина, особенно по делу об изнасиловании Выхухолевой, но это была уже, пусть пока только внутренняя, в душе, но всё же победа. Расследование теперь принимало совсем иной оборот.
Да, зря он, оказывается, так опрометчиво заявил Десяткину на том первом допросе, что в его деле невозможны никакие повороты и что всё, дескать, здесь просто и ясно. Ничего пока не ясно. И повороты ещё как возможны. Да не просто повороты, а такие кульбиты, что все ахнут…
Единственная промашка, допущенная перевозбуждённым Владиславом
