— Я тоже приеду к вам умирать, впрочем, что я такое говорю! Я приеду к вам жить, и приеду скоро. У меня нет детей, о ком надо заботиться, а муж давно уже научился обходиться без меня, и я ему в этом с радостью помогаю. Какая мне разница, откуда писать ему письма — отсюда или из моей гардеробной? Я думаю, война долго не протянется. Тридентский собор объявлен открытым, и Поул скоро будет там. Уж он-то найдет способ замирить Рим с лютеранами и прекратить противостояние, которое разжигает этот червь Карафа. Он станет самым справедливым из пап: старик Фарнезе не вечен. Все думали, он умрет сразу же, как его избрали. А он уже одиннадцать лет переворачивает весь мир вверх дном. Посол моего мужа еще в тысяча пятьсот тридцать четвертом году писал нам, что Фарнезе потому и выбрали, думали, что он долго не протянет. Но прошло одиннадцать лет, и старик, похоже, будет еще нас хоронить. Как раз теперь, когда достигнуто согласие с Поулом, который будет Папой, дарованным нам небесами. Представьте себе, как будет чудесно: Поул на папском престоле в Риме, а мы здесь, в Орвьето, близко к нему, но не барахтаемся в клоаке Вечного города. Я уверена, что еще совсем немного — и дела пойдут именно так, но до той поры не могу уехать из Феррары. Ко мне, едва пересекши границу, приезжают с докладами швейцарцы и немцы. Я аванпост Реформы к югу от Альп и не могу бросить друзей. К тому же я курирую издание двух замечательных книг и должна отслеживать их распространение по Италии. Отказаться я не могу: я одна из немногих, кто знает немецкий.
Виттория вскочила с места:
— Что еще за книги, Рената? Знаешь, какую охоту Карафа устроил на меня, на Поула и беднягу Фламинио за публикацию «Благодеяния Христа» в Венеции? Счастье еще, что я настояла на анонимном издании. Всего два года назад казалось, что в Италии можно думать и говорить о чем угодно. А потом этот пес снова открыл трибунал инквизиции, и теперь никто не может его остановить. Рената, ради бога, осторожнее с этими книгами. Ты же сама говорила, что надо выждать время и постараться, чтобы не пропал десятилетний труд.
Рената встрепенулась и резко ответила:
— Не волнуйся, Виттория, я никого не подведу. Как только мы собираемся вместе, мы тут же выслушиваем проповедь о том, кто из нас безрассуден, а кто опасен, будто мы все девицы на выданье.
Она взглянула на Джулию и рассмеялась:
— Извини, Джулия, это просто присказка такая. К тому же, Виттория, в Орвьето я приеду, но не в монастырь. Мне нужна некоторая степень свободы.
— Для прекрасных юношей, — тихо сказал кто-то.
Рената громко фыркнула:
— Слушайте, мы ведь почти убедили Поула, Эрколе Гонзагу, епископа Тренто и даже Мороне, что разрешение священникам жениться устранит половину всех церковных проблем. И что же нам теперь, душить в себе самое невинное из желаний? И потом, вы ошибаетесь относительно моих, как бы это сказать, плотских излишеств. Ну, было несколько раз. Может, два, может, три.
И, погрузившись в свои мысли, Рената затихла: наверное, перед ее мечтательно затуманившимся взором проплывали лица юных любовников. Разговор прервался, без грусти, без сожаления, и все остались довольны друг другом, что редко случается в таких компаниях.
Маргарита подумала, что она, хоть и очень похожа на этих женщин, все же не имеет преимущества их дружбы.
Подруги всерьез мечтали жить вместе в Орвьето, в маленьком красивом городке, где нет двора. И все должно быть так, как им хочется. А если не будет? Если Карафа одолеет Реджинальда Поула? Если этот цепкий ханжа сумеет уговорить остальных, что Поул еретик? Он, в сущности, способен на все. Когда ему удалось убедить Павла III снова учредить трибунал инквизиции, Карафа сам, несмотря на бедность, снял дом, переделал его в тюрьму, прикупил замков, колодок и лично выбрал самые страшные орудия пыток. Он ненормальный. И власть его растет день ото дня. Эти мысли появились, когда свечи стали гаснуть и комнату освещал только каминный огонь. Мысли проносились по комнате, как чудовищные тени, и блестящие глаза избегали встречаться взглядами, чтобы не выдать весь ужас этих мыслей. Они целиком завладели головами подруг, и те притихли, не в силах вымолвить ни слова.
Отделенная от Европы Италия с победой Карафы и ревнителей консервативной позиции церкви погрузится во мрак предрассудков. При поддержке мелких тиранов священники начнут получать огромные доходы, города и деревни станут беднеть, люди погрязнут в суеверии. А их, как и всех остальных женщин, наделенных умом, снова запрут в фамильных имениях. В богатых или бедных, не имеет значения: все они темницы, полные несбывшихся надежд и подавленных мятежей.
Рената обвела глазами комнату и увидела подруг такими счастливыми и прекрасными, какими не видела никогда. Она вскочила со стула и энергичными шагами пересекла комнату.
