Между тем преступный серб, будучи хуже неверного, совершил жестокое злодеяние. Однажды рыбаки известили его, что в тихой воде под тонким льдом они обнаружили большое скопление рыбы, ибо лед был прозрачен, его еще не тронуло ветром и не занесло песком. Тогда Дуринк, этот второй Иуда, решив, что настало подходящее время, чтобы выполнить злой умысел, который он вынашивал уже давно в своем дурном уме и в своей дурной душе против жизни своего господина, сказал мальчику: «Пойдем ловить рыбу», готовясь обманным путем убить его. И когда они пришли, Дуринк сказал: «О, мой маленький господин, взгляни как много рыбы, более тысячи плавает подо льдом». И тот, будучи ребенком, по - детски преклонил колени и стал рассматривать рыб сквозь лед, беспечно подставив нежную шею под удар топора. Так тот, кого пощадил враг, пал от руки своего воспитателя. А Дуринк, будучи хуже всякого злодея, то, что не смог сделать одним ударом топора, завершил ножом. Он отрезал у своего маленького господина голову, как у поросенка, и, как бы из уважения к своему господину, завернув ее в кусок чистой ткани, спрятал под плащ. Он сделал это, намереваясь отнести ее князю, который на свое горе доверил ему, несчастный, своего сына. Он несет без промедления свой страшный дар, надеясь за содеянное получить несметное вознаграждение, и находит князя в Пражском замке, на совете с дружинниками. Рассудив, что лучше всего будет известить о своем поступке в присутствии всех, Дуринк входит, приветствует князя и, получив ответ на свое приветствие и дождавшись, когда на него будет обращено внимание, говорит: «Вот что сделал я один с помощью только своего топора, чтобы теперь вы все могли спать спокойно, на оба глаза. Ведь часто бывает, что одна маленькая искра, которую сторож по неосторожности забыл дома под тонким пеплом, становится причиной большого пожара, и тогда не только дом, но и сами владельцы дома сгорают. Остерегаясь подобной искры и предвидя, что в будущем она может повредить вам, я погасил ее как бы по предостережению божественного промысла и защитил, таким образом, вас и ваших потомков от грядущего бедствия.
Вы же, которые являетесь правителями, найдите название моему поступку. Если это моя заслуга, то оповестите всех о том, сколько я заслужил, если же вы считаете, что совершенное мною — преступление, то вы обязаны мне тем более, потому что вам не надо совершать теперь самим этого преступления. Неужели вы должны были пощадить ребенка, зная, что отец его убил наших детей и хотел, чтобы ваши жены кормили грудью щенят? Поистине
Так вот, без пролития вашей крови повержен тот, кто мог стать мстителем за отцовскую кровь, тот, кто мог бы причинить вам вред. Ну так идите, княженье примите без промедленья. Что будете вечно и счастливо вы им владеть. нет опасенья».
Сказав это, он показал при этом на тарелке детскую голову, которая черты живые еще хранила, но лишь не говорила. Князь ужаснулся, сердца дружинников затрепетали, поднялся ропот. Тогда князь от страшного дара взор отвращает и такую речь начинает:
Преступления твои уже все превосходят, за подобное люди должных кар не находят. А за проступок такой ведь придумать нельзя ни меры пристойной, ни казни достойной. Иль ты думаешь, я не посмел бы свершить все то, что ты сделал, когда б захотел? Мне можно было убить недруга. но не тебе своего господина. Содеянное тобой превышает то, что может быть названо проступком. Всякий, кто убил бы тебя или присудил бы к смерти, совершил бы двойное прегрешение, так как он был бы грешен в том, что убил тебя и в том, что ты убил господина и из - за этого двойного прегрешения он стал бы втройне грешен. Если ты надеялся получить вознаграждение за столь необычное преступление, то знай, что мы даруем тебе самую высокую милость, — право выбрать один из трех [видов] смерти: или ты бросишься вниз с высокой скалы, или сам повесишься на каком - либо дереве, или покончишь с преступной жизнью с помощью своего меча». На что преступник ответил со вздохом: «О, как плохо человеку, когда происходит не то, на. что он надеялся», и, отойдя в сторону, тотчас же повесился на высокой ольхе. Поэтому ольха эта, пока не упала, так как стояла у дороги, называлась ольхой Дуринка[162].
Так как описываемое произошло в древние времена, то мы предоставляем читателю судить о том, имело ли оно место или было вымышлено[163]. А теперь я очиню перо для повествования о том, что сохранилось в правдивых рассказах верных людей; перо мое, хотя и притупилось, однако оно будет добросовестно описывать то, что достойно памяти.
