Недалеко от названного города жил некий отшельник, который был преисполнен святой добродетелью, подобно архимандриту. Часто император, делая вид, что идет на охоту или придумывая еще какой - либо предлог, втайне захаживал к нему вместе со своим слугой и вверял себя его молитвам. А когда император узнал, что этот отшельник собирается идти в Иерусалим помолиться, он дал ему для тела и крови господних золотую чашу, которая в соответствии со своей величиной имела с обеих сторон ручки, которые мы в просторечье называем ушками, чтобы каждый мог легко ее поднимать. Дав отшельнику достаточно денег на дорогу, император просил его путем трехкратного погружения омыть чашу в Иордане[273], где Христос был крещен Иоанном. И что же? Божий человек отправился в Иерусалим и исполнил, как было сказано, окунув чашу трижды в воду Иордана. Возвращаясь затем через Константинополь, он шел через Болгарию. Здесь жил некий отшельник, который вел святую жизнь. Иерусалимский отшельник придя к [болгарскому], после многих и долгих собеседований с ним по вопросам святой веры смиренно просил молить бога о здоровье императора Генриха. На это тот ответил: «О его здоровье молить уже не следует, так как император Генрих перенесся из этой юдоли слез в места [отдыха] блаженных». Тогда отшельник стал настойчиво просить его сказать, откуда тот это знает. Тот сказал: «В последнюю ночь, когда я не вполне бодрствовал, но и не вполне спал, великое видение мне привиделось. Обширное, очень светлое, широкое и прекрасное поле, на нем я увидел отвратительных злых духов; из их ртов и носов исходило серное пламя; духи тащили за бороду упиравшегося императора Генриха, как бы на суд; другие [духи] вонзали в горло его железные вилы и кричали: «Он наш, он наш!» За ними, вдали следовали св. Мария и св. Георгий. Они были как будто печальны и как будто хотели вырвать императора. Они спорили [с духами], пока среди поля не появились весы, размером больше двух миль. На левую чашу духи положили большую тяжесть, неизмеримого и неисчислимого веса. Она означала плохие дела [Генриха]. На противоположную [чашу] св. Георгий положил, как я видел, большой монастырь со всей оградой, золотые кресты, украшенные драгоценными камнями, много перстней и груду золота, золотые подсвечники, кадильницы и множество облачений — все, что сделал император хорошего в течение своей жизни. Но та [чаша], на которой было плохое, все еще перевешивала, и [духи] кричали: «Наш, наш!». Тогда св. Мария взяла из рук св. Георгия большую золотую чашу и, трижды покачав головой, сказала: «Он, бесспорно, не ваш, а наш», и с большим негодованием она бросила чашу рядом с монастырем. Одна ручка при этом отломилась со звоном. От падения ее огненная вереница исчезла. Св. Мария взяла императора за правую руку, а св. Георгий — за левую, и они повели его, как я полагаю, в небесное жилище».
Иерусалимский отшельник, раздумывая над тем, что было рассказано, нагнулся к своей поклаже и тут нашел ручку, отбитую от чаши, что предсказал отшельник. И по сей день эта чаша, как свидетельство великого чуда, находится в монастыре св. Георгия в Бабенберге.
В лето от рождества Христова 1003 убиты были Вршовичи
В лето от рождества Христова 1004. Умер мученической смертью Бенедикт со своими друзьями. Во времена императора Генриха, правившего Римской империей после Оттона III, в Польше было пятеро монахов - отшельников, истых израелитов: Бенедикт, Матфей, Иоанн, Исаак, Кристиан и шестой Барнабаш[274]; уста их не знали обмана, а руки их не творили плохих дел. Я мог бы написать много о жизни этих отцов, но предпочитаю [сказать] немногое, ибо кушать всегда приятнее, когда пищу подают более скромно. Поведение их было похвальным, угодным богу, достойным удивления и примерным для тех людей, которые хотели им следовать. Ибо подвигам святых мы потому удивляемся, что, подражая им, такими же стать пытаемся. Несомненно, мы можем не без основания сравнить этих пятерых мужей с пятью порталами спасительной купели[275] или пятью мудрыми девами, обладавшими елеем милосердия: будучи сами бедными, они насколько могли, одаряли милосердием бедняков Христовых, укрывая их в своем жилище. Им была свойственна добродетель такого воздержания, что один только дважды, а другой — однажды в неделю принимал пищу, но ни один из них — ежедневно. Пищей же им служили овощи, приготовленные ими самими; хлеб они ели редко, рыбу никогда; горох и просо им дозволено было вкушать только на пасху. Пили они чистую воду, и ту в меру. Мясная пища им была противна; взглянуть на женщину означало для них заслужить проклятие. Одежда их, сотканная из волос конского хвоста и конской гривы, была грубой и суровой. Вместо подушки на постели был камень, покрывалом каждому служила рогожа, да и та старая.
