Ведь как мужскому, так и женскому полу дозволено добиваться законного брака. Безразлично, кто из двух сделает первый шаг в любви, мужчина или.женщина, лишь бы был прочен их брак. А происходит это не иначе, как только с согласия обоих. Будь здоров».
Тот, кто захотел бы узнать, что на это ответил Вельф, по какой причине он дал ей согласие, сколько вооруженных воинов выслала Матильда к границам Лангобардии для встречи князя, с каким почетом она его приняла и какой великолепный пир она устроила, — тот скорее дождался бы заката солнца, чем успел бы прочитать обо всем этом. И пусть отступит в тень царь Ашур[392] со своим великолепием, устраивавший своим воинам в течение 120 дней роскошный пир; пусть перестанет царица Савская удивляться столу и царской пище Соломона, ибо здесь сотая часть была больше того, что там считалось целым. Что же еще? Наступила ночь, вошли они в спальню, легли оба на высокое ложе; князь Вельф без любви, и дева Матильда. И после того, что происходит между людьми в таком случае, князь Вельф, между прочим, сказал: «Госпожа, что тебе вздумалось звать меня к себе? Или для того, чтобы сделать меня посмешищем, чтобы при виде меня улюлюкал народ и люди покачивали бы головами? Но
Очевидно, по твоей указке, твои служанки спрятали в твоей ночной одежде какое-то колдовство. Поверь, если бы я был холоден по своей натуре, я бы никогда не пришел к тебе по твоему желанию». Так как князь упрекал ее таким образом и в первую и во вторую ночь, то на третью она одна повела его в спальню одного. Она поставила посреди комнаты скамью, поверх положила доску от стола, сама явилась совершенно обнаженной, как мать родила, и сказала: «Вот, если что где и скрыто, то для тебя все открыто и нет такого места, где могло бы быть спрятано какое-нибудь колдовство». А он
или как мясник, который, находясь в мясной лавке, точит длинный нож над жирной ободранной коровой, собираясь ее потрошить. Женщина долго сидела на доске, подобно гусыне, которая вьет себе гнездо и напрасно вертит в разные стороны хвостом, наконец, в гневе голая женщина встала и, схватив левой рукой этого полумужчину за голову и плюнув себе на правую руку, дала ему крепкую пощечину и выгнала его вон, сказав: «Чудовище,
Опозоренный таким образом князь бежал и всем своим [соотечественникам] передал вечный позор[393]. Довольно того, что я вкратце рассказал, лучше бы мне этого не рассказывать.
И случилось, что когда епископ Гебхард возвращался из города Рима, то знатные люди, которые были у него на положении вассалов, обрадовавшись очень его возвращению, вышли ему навстречу к самому выходу из леса. Когда [Гебхард] стал весело рассказывать им о том, что произошло в Риме и как он воспользовался помощью госпожи Матильды, он в шутку обратился к одному из них, по имени Белец, которого уважал больше других, сказав: «Посмотри-ка, какую я себе отрастил бороду!» И, поглаживая ее рукой, добавил: «Она наверно достойна императора». А тот ответил: «Мне, господин, нравится все, что ты хвалишь. Но я похвалил бы еще больше, если бы ты с бородой приобрел другую душу.
Не хочу умолчать о том, что мне пришлось видеть и слышать в том же году, когда я был еще в школе. Однажды, когда я находился в приделе святых мучеников Козьмы и Дамиана[394], читая там псалмы, вошел некий человек. Он нес с собой восковую свечу и серебряный шнур, которым измерил свой рост, как ему было указано видением. Подойдя ко мне, он сказал: «Ну-ка, добрый малый[395], покажи мне, где лежит св. Радим, брат св. Адальберта». На это я ему ответил: «Тот, которого ты называешь святым, еще не канонизирован папой, и мы до сих пор служим за него обедню, как за умершего». Тот сказал: «Этого я не знаю, но мне известно одно: когда я был в городе Кракове, я находился там в течение трех лет в подземелье, наверху [оно] имело оконце, через которое мне изредка протягивали хлеб и воду; вот, когда я влачил такую жизнь, передо мной однажды появился человек. Одежда его была белой, как снег, лицо его сияло, как солнце, только это я помню. Я сразу впал в исступление; как бы просыпаясь от тяжелого сна, я почувствовал, что стою перед городом. А тот человек, который явился мне в тюрьме, стоит около меня и говорит мне:
