Завидным юношей был этот пан Труба! Стройный, словно девица, волосы черные, а лицо бледное, как у модного художника. Словом, пан Труба, точно ватиканский Аполлон, был прекрасен и зимой и летом.
Если верить новорайской хронике, наш новорайский Аполлон в юном возрасте много учился, а чему именно, об этом хроника умалчивает, как умалчивает она и о многих серьезных вещах; но зато доподлинно известно, что, как только он понял славное изречение: Beatus ille, qui procul negotiis[1], грамматику свою он забросил и невинным агнцем вернулся в Новый Рай, свято уверовав в то, что лучше быть блаженным, нежели ученым. По моему разумению, пан Труба поступил правильно: в наш ученый и практический век, когда человек добрую половину жизни копается в дебрях науки для того, чтобы оставшуюся часть прожить, применяя на практике свои познания, быстро стать ученым ему не удалось бы, а паном, хоть и слишком молодым, он стал. Кроме того, наш пан Труба остался вечным студентом; как каждый мужчина, он мужал день ото дня и, думается нам, как и каждый человек, набирался мудрости. Достигнув двадцати шести лет, то есть такого возраста, когда другие понаписали уже о любовном горении сотни книг, он не уразумел и азбуки из словаря любви. В двадцать шесть лет не знать, что такое любовь, — для этого надо владеть довольно обширным поместьем!
А вообще пан Труба был славным парнем. Каждое лето он шил себе новый фрак, после обеда курил сигару, а по вечерам выпивал осьмушку пива; получал пражские газеты и имел барометр, на который посматривал в дождь и в ведро. Так без отца и матери, без друзей и всемогущей любви коротал пан Труба дни своей молодости, хозяйничал в поместье и утешался, как мог, своим холостяцким положением.
Соседи часто донимали его — за чем стало, почему он не женится? Ему доказывали, что выдавать кухарке горох и затевать ссоры со служанками ниже его достоинства, твердили, что жить одному плохо. Но у пана Трубы на все был один ответ: «Зачем мне жена? Ведь у меня усадьба!» И он оставался холостяком, выдавал кухарке горох и ссорился со служанками.
Хотя наш пан Труба и был закоренелым холостяком, все же новорайские красавицы не теряли надежды. Ведь в мире ничто не вечно, любой человек в конце концов угомонится. Надежды девиц не угасали.
И вдруг наш герой действительно влюбился! Не удивляйтесь: бывает же иногда такое, чего и не ждешь никогда. От любви и болезни никому не уйти, а что любовь, как бурьян, и на камне прорастает, это и каждый младенец знает.
Послушайте только, как все произошло!
Пан Труба прослышал где-то, что загорский мельник, владелец богатой мельницы, женился и получил вместе с невестой еще одну мельницу. «У тебя усадьба, — сказал себе пан Труба, — жена тебе не нужна; но, если бы ты женился на девушке, которая тоже имела бы поместье, у тебя в руках оказались бы две усадьбы. Решено! Будь что будет — женюсь».
Итак, новорайские красавицы были правы! В мире ничто не вечно.
Только бы подвернулось хорошее поместье! Вот о чем прежде всего думал наш жених. Он долго взвешивал все обстоятельства, пока не остановился на усадьбе пана Лорберкранца. Она пришлась ему по душе, а с ней и Лизинка нашла место в его сердце; бедное сердце вспыхнуло и уподобилось пылающей дощатой крыше строения — пана Трубу охватило пламя святой любви.
Известное дело: протяни любви перст — и уж не шевельнешь ни рукой ни ногой; узри предмет страсти — и ослепнешь на веки вечные. Так случилось и с нашим героем. Приоткрыл он свое сердце для любви, и она вторглась туда полновластной хозяйкой, и с тех пор беднягу словно подменили.
Мехмет-Али мог ходить на голове, а стрелка барометра подскочить до самых небес или провалиться в преисподнюю, — нашему влюбленному все было едино; бледный, с поникшей головой, словно ища ключи от потерянного рая, слонялся он по двору, невнятно бормоча что-то себе под нос; отвечал, когда его никто не спрашивал, и задавал такие вопросы, на которые сам дельфийский оракул не нашел бы ответа; для него не существовало ничего, кроме усадьбы пана Лорберкранца, и не думал он ни о чем, кроме своей невинной любви.
Спустя некоторое время после того, как герой наш очутился во власти любви, сидел он в приемной новорайского синдика{6} с таким видом, словно сам донес на себя такое, что легче описать, чем словами выразить. Рядом с ним сидел пан синдик, улыбаясь и покачивая седой головой, — будто он только что узнал такое, чего сам не придумал бы за всю свою жизнь.
— Так вы и вправду намереваетесь изменить свою жизнь? — произнес наконец синдик. — Это другое дело. А я было подумал, не нашвырял ли снова тот рыжий сорванец к вам в сад камней или, может, сосед вспахал вашу межу у леса?
— Ах нет, ваша милость, — промолвил влюбленный. — Сосед стал вполне порядочным человеком.
— Не особенно доверяйте ему; для своего клочка земли у него слишком широкий плуг. Так вы женитесь? Это, замечательно! Поторопитесь же, так хочется попировать на вашей свадьбе.
— Потому-то я и пришел к вашей милости.