— Смех? Хорош смех! Вот когда придешь в театр и услышишь, как поют «трубит труба поход», — хороший тогда будет смех? Всякий раз так и кольнет тебя прямо в сердце, когда услышишь слово «труба». А если придешь в какой-нибудь дом, где домашний учитель будет, преподавать детям чешскую грамматику и объяснять: «В чешском языке пишется «троуба», а выговаривается «труба», то тебе тоже будет не до смеха! Со стыда сгоришь, приличного общества застыдишься, умрешь с тоски, и твой заботливый родитель воздвигнет камень над твоей могилой, которую сам же тебе вырыл.
— Ну, ну, не так резко, милая сестрица. Зачем ты все принимаешь так близко к сердцу? Если девчонка не хочет за него, так окажи ему прямо, чтобы забыл сюда дорогу, и дело с концом.
Тут кто-то постучал в дверь, и жених в белых перчатках отвесил глубокий поклон.
После того как их представили: «Это наш уважаемый сосед», «Это моя глубокоуважаемая сестрица», — уважаемый сосед и глубокоуважаемая тетушка, обменявшись обычными комплиментами, заговорили о погоде и, наконец, о любви и женитьбе. Жених повторил свою горячую просьбу. Лизинка, как и прежде, отрицательно покачала головой. Жених апеллировал к тетушке и тоже получил отказ.
— Приношу свои извинения, милостивый государь, — проговорила тетушка с театральной серьезностью, — но вашу просьбу я поддержать не могу. В роду Лорберкранцев есть старинный обычай — не выходить замуж до двадцати лет, а Лизинке пошел только девятнадцатый.
— Я глубоко уважаю этот похвальный обычай и охотно ждал бы, если б только был уверен, что могу ждать спокойно. Мой отец, Александр Траубе, ждал мою матушку семь лет; мой дед, Индржих Траубе, ждал мою бабушку десять лет. Можно сказать, что ожидание вошло в кровь и плоть потомков Траубе.
— Ваш уважаемый отец именовался Александр Траубе? Траубе? Мне эта фамилия незнакома.
— Соседи до сих пор называли нас иначе. Но моего деда звали Траубе — это был зажиточный человек, он имел большую чешскую библиотеку и много читал. Больше всего на свете его угнетала немецкая фамилия и вот, руководствуясь патриотическими чувствами, он переделал немецкое «Траубе» на чешское «Труба». В старых метрических записях, однако, значится до сих пор Траубе; пожалуйста, можете убедиться, вот официальный документ.
При этом он достал из кармана бумагу и с галантным поклоном подал ее любезной тетушке. Тетушка углубилась в чтение. Лицо ее медленно озарялось улыбкой. Дочитав до конца, она поклонилась и произнесла:
— Прекрасно, прекрасно! Сам пан синдик подписал. Поздравляю вас, молодой человек!
На следующий день всех жителей Нового Рая собрали в канцелярии и сообщили следующее:
«Всем мещанам, соседям, всему честному люду сообщается, что владелец Подгайской усадьбы с сегодняшнего дня будет именоваться не паном Трубой, а так же, как дед его, — паном Траубе. Посему всем панам Трубам дальнейшее родство с паном Траубе впредь считать недействительным».
Народ разошелся, а все злые, да и просто болтливые языки начали плести сплетни. Но когда в воскресенье в церкви после длинной проповеди огласили:
«В состояние святого брака желает вступить добродетельный и благородный молодой человек пан Алоис Траубе, который берет себе в жены добродетельную и благородную деву Альжбету Лорберкранц и т. д. и т. п., что оглашается сегодня первый, второй и третий раз», — злые языки умолкли, и в Новом Раю наступила тишина, подобная небесной. Все вели себя тихо, говорили мало, зато много, очень много размышляли, да и девицы, простясь навеки со своей надеждой, начали мечтать лишь о том, чтоб их пригласили на свадьбу.
О надежда! Не будь тебя, грустно было бы жить на свете, очень грустно!
В понедельник утром уже каждый ребенок знал, что во вторник в десятом часу будет свадьба, знали, как будет убрана голова невесты, знали, что шафером будет один старый холостяк, а шестилетняя девочка — дружкой, знали, кто будет зван на свадьбу, а кто нет.
Звонарь смазывал колокола, музыкант — смычок; церковные служители выколачивали красное сукно, приглашенные на свадьбу — черные фраки; горничные наглаживали девицам белые платья, портные отпускали увесистые тумаки нерасторопным ученикам; расчетливые хозяева пили пива на меру меньше обычного, а бабка, торгующая свечами в церкви, выпивала житной на наперсток больше.
А причиной всему была свадьба, которая должна была состояться на следующий день.
И можете себе представить, что творилось во дворе пана Лорберкранца. Все суетились, кричали, смеялись, переставляли вещи, чинили, и всем командовала ее милость тетушка.
Наконец торжественный день наступил. В доме пана Лорберкранца царила меланхолия. Время тянулось величественно медленно, часы важно отбивали минуты. Невеста сидела погруженная в думы. Старый отец вытирал слезы, подруга невесты плакала, а шафер угощал молодого жениха нюхательным табаком.
Пробило десять, гости поднялись, тетушка начала раздавать розмарины. Все уселись в экипажи и отправились в церковь. Не прошло и получаса, как голубоглазая Лизинка и наш пан Траубе уже на веки вечные принадлежали друг другу.