Елизавета смущённо рассмеялась:
– Всё так неожиданно, даже ноги не побрила.
– Дурочка. Значит, у тебя никого нет. Или не было в последнее время.
– С такими аналитическими способностями, шеф, вам вместо бабушки Ванги надо.
– Знаешь, я даже благодарен Рамилю. Не удивляйся, правда. Если бы не эта встряска, я бы так и не разглядел, что в моей жизни главное.
Стена окрасилась розовым, солнце поднималось, несмело оглядываясь: уже можно?
– Вот дорвался до бесплатного, давай прервёмся на минутку. Хочешь бутерброд?
– О, бутик! С ветчиной, м-м-м.
– Это вряд ли, но где-то был кусочек сыра, не до смерти засохшего. Где мой халат?
Скрипнула дверь, вошла Настя в пижаме с жирафами, таща за ухо оранжевого зайца.
– Дядя Игорь, а где мама?
– На кухне. Я тебе не дядя, а папа.
– Я помню, вы мне вчера пять раз сказали, дядя Игорь.
– Вот и называй меня папой.
– Хорошо, дядя Игорь. Я позавтракаю и пойду гулять. С Конрадом, ладно?
– Не получится, Настенька. Видишь ли, Конрада больше нет.
– Чего это нет? Вот же он.
– Горрох!
Громадный танк дремал на перекрёстке, солдаты жмурились на ярком солнце, стреляли сигареты у нацгвардейцев, повесивших шлемы на пояса; люди продолжали суетиться, зачем-то строили баррикаду, лысый в казачьей форме с голубыми лампасами тащил железную трубу на пару с бородатым в радужной футболке, ворчал:
– Ты край-то свой подыми, тасазать. Да не кряхти, голубенький.
Строительством баррикады руководил смуглый азиат в оранжевом жилете, начальственно покрикивал. Подъехал трейлер с длиннющим бортовым прицепом, из кабины выбрался дядя в засаленном галстуке, крикнул:
– Парни, давайте сюда, выгружайте. Металлоконструкции отборные, Филимонов дерьма не делает, никакой танк не возьмёт.
Танк никуда и не собирался, механик-водитель сидел на броне, стащив шлемофон, слушал девушку с короткими зелёными волосами.
– Всё, двадцатый век двадцать лет как кончился, пора отряхнуться, избавиться от хлама, снять старые одежды, понимаешь?
– Одежду снять – легко, было бы с кем, – хохотал танкист.
Дворник с редкой бородёнкой приволок пылающий медными боками самовар. Приглашал:
– Щай, пожалуйста.
Черноволосая девушка в ситцевом платье вальсировала с черноусым щёголем в гимнастёрке и синих галифе – под музыку, которую слышали только они.
Подъехал грузовик, уставленный мощными колонками, откинул борта; знаменитый рэпер встал за пульт, начал:
Синеглазый мальчик с волосами белыми и мягкими, как тополиный пух, сидел на поребрике, вертел головой, словно не понимал, как сюда попал. Подошла девочка с воронёнком на плече, сказала:
– Чего скучаешь? Пойдём, я тебе тополь покажу, он совсем старый, но крепкий, до неба вырос.
– А меня возьмёте? – спросил скуластый мальчишка в лохмотьях.
– Возьмём, только верёвку с шеи сними.
Город строил баррикады, братался с нацгвардейцами, ел гречу с курой, целовался, скачивал курсовики, отдавал и принимал швартовы, смывал копоть с ангела на Дворцовой.
А над Городом парил планер с белыми бумажными крыльями.
«Зачем их стригут наголо? Не разберёшь, где мальчик, где девочка».
Он старался смотреть поверх стриженых макушек. Лишь бы не видеть эти пустые глаза. Дети глядели внутрь себя. А там, внутри…
Молчание становилось нелепым. Пора было начинать. Сжал кулаки, поднялся.
– Итак, дети… – голос вдруг подвёл, соскользнул в фальцет.
Покраснел. Схватил стакан, застучал зубами о край. Начал снова:
– Итак, дети, я психолог. Я здесь, чтобы помочь вам избавиться от кошмаров и воспоминаний. Есть такой способ – «визуализация страданий». Надо нарисовать то, что вас мучает. Подробно.
Чернявый (или чернявая?), с разорванным и небрежно зашитым ртом, что-то спросил, брызгая слюной. Психолог смотрел на лопающиеся пузыри – и не мог разобрать ни слова.
– Простите?
Чернявый повторил, помогая руками. Взрослый беспомощно поморщился. Белоголовый мальчик за передней партой объяснил:
– Он спрашивает: и что, после этого мы всё забудем? Ну, как нарисуем.
– Наверное, нет, – растерянно пробормотал психолог. – Но зато…
Чернявый пробулькал что-то обидное, встал и пошёл на выход. За ним потянулись остальные – на костылях и своих двоих, с повязками и без. Класс опустел.
Белоголовый за передней партой поднял руку:
– Я плохо умею рисовать ручкой, а красок тут нет. Можно, я напишу?
Психолог смотрел на закрывшуюся за ушедшими дверь. Машинально достал сигарету, начал разминать дрожащими пальцами. Ответил не сразу.
– Что? Да-да, конечно.
Мальчик кивнул.
Наклонился над чистым листом и начал:
Солнце жгло, как зенитный прожектор. Щупало небо, ища бомбардировщики – и не находило.
