– Давай, пионер, – сказал грузчик, сдавил железными руками, легко поднял Толика, подтолкнул; Толик перевалился через борт, но неловко: уткнулся носом в узел с барахлом, который пах затхлым, словно был набит плесенью, ушибся локтем об угол ящика, но даже не поморщился – едем!
– Давай я буду пилот, а ты штурман! – предложил возящийся среди баулов Серёжка.
Толик расстроился, что не успел первым сказать про пилота. Сплюнул и сказал:
– Вот ещё, штурманом!
– Соглашайся. Будешь как Беляков. А хочешь, вторым пилотом, как Байдуков?
– Aгa, a ты как Чкалов?
– Ну, давай до Кировской я командир корабля, а после ты.
– Вон у нас пилот в кабине сидит, называется «шофёр». А бабушка штурманом и командиром всех кораблей сразу.
Серёжка захохотал было, но вовремя уткнулся в затхлый узел и смеялся туда, только плечи ходуном. Толик поглядел, тоже улыбнулся и добавил шёпотом:
– И нарком авиации заодно.
Шофёр тем временем занял должность авиамеханика: долго крутил тугую ручку, словно самолётный винт, та взвизгивала, будто жаловалась на трудную жизнь; наконец, мотор схватился, зачихал, стреляя синими струями из выхлопной трубы. Бабушка дала последние наставления маме Толика, пожала руку тёте Груше, кряхтя, поднялась в кабину, втащила клетку с Лариской; ворона выглядела растерянной, паниковала и каркала невпопад:
– Гор-pox! Тр-ребуйте папир-росы «Беломор-рканал»!
Мама что-то кричала, но за мотором было не слышно, махала рукой, Толик тоже помахал. Поехали!
Мчались через мосты, мимо рыжей Петропавловки, мимо артучилища, где курсанты с полотенцами на шеях строились в баню; мимо плакатов и сверкающих витринами магазинов, мимо толстых мороженщиц в белых халатах, по широким чистым проспектам; неторопливые трамваи сердито скрипели, завидуя резвой полуторке, постовые на перекрёстках жезлами указывали верный путь; тугой ветер бил в лицо, хулиганя, сорвал панамку с Тойвонена – еле поймали. Мальчишки хохотали, падали на мешки, когда машина тормозила, и дрыгали ногами; махали всем встречным подряд и кричали:
– А мы на дачу! С октябрятским приветом!
Люди не слышали слов, но улыбались и махали в ответ.
На даче здоровско, особенно если рядом верный друг Серёжка, который понимает тебя с полуслова, и, если бросаешься с шашкой-прутом на злую крапиву, всегда прикроет с фланга и поможет одолеть врага. А ещё может сидеть рядом целый час и даже больше, глядя, как муравьи объедают дохлую лягушку до белых косточек. Толик называл это почему-то анатомическим театром, а Серёжка возражал, что в театре не скелеты, а толстые тётки в бархатных платьях поют какую-то невразумительную ерунду, не то что в фильме «Волга-Волга», где весело, особенно когда репетиция оркестра. И в два шланга веселее устраивать муравьям «пионерский потоп»: глупые муравьи думают, что дождь, начинают суетиться, паниковать, затыкать норки.
Даже противное тёплое молоко, которое дебелая соседка приносит в бидоне по утрам, в компании пьётся легче, к тому же Тойвонен парное любит и поможет допить кружку. И когда местные вдруг пристанут, вдвоём сподручнее отбиваться, стоя спина к спине, а потом хором врать бабушке, что синяки от падения с велосипеда, хотя никакого велосипеда и вовсе нет.
С местными потом помирились и подружились, и они уже не ржали над короткими шортами, сами хоть в длинных домотканых штанах, зато босиком. Кожаный лётчицкий шлем местные оценили, вежливо попросили – Серёжка дал. Надевали по очереди, и пока счастливчик, зажмурившись, воображал себя сталинским соколом в небе Испании, остальные ждали, переминаясь с ноги на ногу, ныли:
– Ну чего там? Быстрее давай, уж полчаса прошло.
Тогда Толик солидно смотрел на подаренные папой командирские часы и говорил:
– Только четыре минуты. Вот, пять. Следующий!
Следующий деревенский надевал шлем, сразу становясь значительным и суровым.
А когда Толик рассказывал про «Сталинского дракона», местные недоверчиво переспрашивали:
– Сами? Прям самолёт?
– Планер, – важно пояснял Серёжка. – Вернее, модель. Размах крыльев метр двадцать!
– Небось упал сразу.
– Вот ещё. До сих пор летает. Восходящие потоки – это, брат, сила.
В благодарность местные показали «ближнее место», тропинку через камыши к берегу Тихони.
– Караси тут – что твои хряки, толстущие да жирные. Только прикормить надо.
Бабушка разрешила не сразу, долго наставляла:
– И, гаврики, в воду не лезьте, от греха подальше. Особенно ты, Анатолий! Уже чуть не утонул на этой Тихоне. Она хоть и тихая, но коварная – омуты, течения.
– Ну, бабушка, это сто лет назад, я ещё малёк был.
– А теперь большой? – усмехалась бабушка.
– Теперь я уже, считай, третьеклассник и плавать умею.
– Ладно. Всё равно в воду запрещаю. Только если взрослые рядом.
Разбудила до рассвета, дала корзинку с хлебом, колбасой и огурцами. Тойвонен удивился:
– Караси разве едят огурцы?
– Какие ещё караси? – в свою очередь удивилась бабушка.
– Толстые, как эти… – Серёжка забыл название. – Свинские мужья, словом. Их прикармливать надо.
Бабушка долго смеялась, а потом сказала:
– Обойдутся ваши свинские мужья, сами ешьте.
