– Дедушка твой отличился. Вернулся, помог выбраться. Герой, одним словом. После того случая у нас и… А, неважно, рано тебе ещё, – улыбается бабушка. – Царицын мы тогда сдали Врангелю, отступить пришлось.
– Как же так! – ахает Толик.
– Не хлюзди, ребёнок, – смеётся бабушка. – Потом вернули, и навсегда. Теперь этот город называется Сталинград, понятно?
Толик кивает: уж с таким именем город никогда не сдастся никаким врагам, ни белякам, ни самураям, ни фашистам.
Ворона Лариска стучит клювом по паркету, требуя внимания.
– Ирроды! Горрох?
– Нет гороха, кончился, – вздыхает мама.
Лариска не понимает. Наклоняет голову, внимательно смотрит на маму одним глазом. Повторяет:
– Горрох!
– Вот троцкист недорезанный! Иди отсюда, потерпишь. Что у нас получается, Наталья?
– Сто семьдесят рублей. И вот это. Может, кольца? Жалко ожерелье.
– Это всё побрякушки, чего их жалеть! Но пока справляемся, пусть будет стратегический резерв. Кофе в зёрнах продают без карточек, двадцать шесть рублей всего, до войны и не достать было. Вот два килограмма и возьми.
Толик кривится:
– Да ну, оно горькое!
– Он. Кофе – он, мужского рода. Запомни навсегда, Анатолий, ты же ленинградец, говори грамотно. Значит так, два килограмма кофе и крупы какой-нибудь посмотри. Про хлеб не говорю, и так понятно.
– Говорят, семьсот рублей на толкучке за хлеб, – вздыхает мама.
– Спекулянты чёртовы, к стенке надо. И откуда берутся? Советской власти скоро четверть века, вроде всех перестреляли, нет – лезут на свет, что прусаки.
Бабушка сердится, от этого у неё между бровями образуются две вертикальные чёрточки, словно восклицательные знаки.
– Я тебе, Наталья, запрещаю якшаться со спекулянтами. Не по-нашему это, не по-советски. Ясно?
– Но, Софья Моисеевна…
– Никаких «но»! Не запрягала. Разговор закончен, ша и точка, не обсуждается.
Мама вздыхает. Собирает украшения обратно в шкатулку, хлопает крышкой.
– Завтра с Тойвоненом в школу пойдём, – сообщает Толик. – Сказали, в семнадцать ноль-ноль. Может, суп будут давать.
Мама вздрагивает:
– Не надо вечером никуда идти, сыночек, всякое болтают. Темно на улице.
– Они болтают, а ты не слушай, – вмешивается бабушка. – Отставить панику. Иди, Анатолий. Только сам съедай, не тащи домой, как в прошлый раз.
Толик кивает, но банка под суп у него уже приготовлена. Метроном вдруг просыпается, торопится, словно запыхался.
– Граждане, воздушная тревога! Воздушная тревога!
Бабушка ворчит:
– Вот фашисты чёртовы, припёрлись на ночь глядя…
В бомбоубежище Горские теперь не ходят, а жаль. Толику там нравилось: народу полно, весело. Некоторые девчонки боятся, хныкают – можно подразнить. Если тревога ночью, спать не надо ложиться. Но бабушка сказала, что это всё дурь, бомбоубежище далеко, пока дойдёшь – налёт и кончится.
Сквозь заклеенное бумажными полосками крест-накрест окно Толику видно, как мечутся ослепительные клинки прожекторов; бухают зенитки, алыми кляксами рвут темноту; пулемёты расшивают чёрный бархат сверкающими строчками. Красота!
– Тополёк, иди сюда. Сегодня вместе будем спать, так теплее.
– Вот ещё!
– Давай, давай, не обсуждается, – говорит мама бабушкиным голосом.
Мама засыпает быстро. Стонет во сне, будто у неё что-то болит; Толик жалеет, гладит по волосам.
Не спится. Толик смотрит на командирский циферблат: таинственным зелёным огнём горят стрелки, резво прыгает секундная. Два часа ночи. По оконному стеклу нечаянно мажет луч прожектора, освещая на мгновение родительскую спальню. Вспыхивают фарфоровые фигурки на книжных полках, сверкают пуговицы на мамином пальто.
Банка с драконовым детёнышем сияет, словно фонарь. Маленький ящер смотрит на Толика, приветствует поднятой ладошкой.
– Мама, ну какой ещё платок, что я, девчонка, что ли?
– Не ворчи, Тополёк. На улице холодно.
Мама снаряжает, как папанинца на льдину: свитер, кофта, поверх шубы – старый пуховый платок крест-накрест, словно Толик стеклянный и может разбиться, как окно от фашистской бомбы. Мама затягивает узел на спине: не дотянуться.
– Ну всё, я пошёл.
– Подожди.
Мама оглядывается на дверь бабушкиной комнаты и торопливо рисует пальцами в воздухе странную фигуру: тычет Толику в лоб, в живот, в правое, потом левое плечо.
– Иди. И возвращайся скорее, чтобы я не волновалась.
– Зачем, мам? – улыбается Толик. – Вот когда стану красноармейцем и пойду в разведку за языком, тогда волнуйся на здоровье, а сейчас в школу же!
В валенках страшно неудобно. Толик шагает по одной ступеньке, боком, держась за перила. Лестница в вонючих ледяных потёках, скользко, бабушка упала и ушибла ногу, теперь с палкой. Толик ворчит, подражая бабушке:
– Вот засранцы, поганое ведро им до улицы не донести, иродам.
Друг живёт этажом ниже. На косяке длинный список жильцов, кому сколько раз звонить, Тойвоненам – четыре, но звонок без электричества не работает. Толик стучит четыре раза. Серёжка будто ждал за дверью, выскакивает сразу, лицо багровое: видать, тоже долго мучали, превращая в капусту. Тётя Груша кричит из коридора:
– И не вздумайте шататься по улицам, сразу домой!
Серёжка протягивает ладошку, здоровается. Бормочет:
