— Ерунда, — ответил Мохан. — Не в этом дело. Ты ее не понимаешь. Она просто не хочет оставлять Шэннон. Видимо, считает, что я не в состоянии о ней позаботиться. — Он улыбнулся. — Можно вопрос?
— Конечно.
— Ты… Я заметил, что ты расстроилась, когда Шэннон попросила тебя сделать репортаж вместо нее. Так почему ты согласилась приехать? Раз ты не хочешь написать об этой истории?
Смита вздохнула.
— Я думала, она просит меня приехать и побыть с ней в больнице. Если бы я знала, что с ней все в порядке, что у нее есть ты и Нандини, я бы…
— Ты бы что? Не приехала?
Задумавшись над его вопросом, она увернулась от протянутой руки торговца, вручившего ей дольку апельсина.
— Нет, наверное, я бы все равно приехала, раз некому было ее заменить, — наконец проговорила она. — Но я бы предпочла, чтобы меня предупредили.
Он кивнул.
— Видела бы ты свое лицо, когда Шэннон попросила тебя поехать в Бирвад. — Он скорчил такую гротескную рожу, что Смита рассмеялась.
— Неужели я так выглядела?
— Хуже. — Он снова изобразил вытянутую скорбную мину.
— Кстати, прости за смену темы — мне надо купить одежду на завтра. Есть тут магазины с традиционной одеждой?
— Мы в Брич Кэнди, Смита. При желании здесь можно купить новых бабушку с дедушкой. — Он указал на вход в парк.
У Смиты перехватило дыхание при виде темно-розовых кустов бугенвиллеи. За ними виднелась тонкая серая полоска Аравийского моря. Высокие кокосовые пальмы выстроились вдоль аллеи, ведущей к деревянным скамейкам с видом на море.
— Красота, — ахнула она. — Потрясающе.
Мохан просиял.
— Спасибо, — тихо ответил он, словно она похвалила обстановку его квартиры. — Сюда нужно приходить на закате. Это рай на земле.
Она вспомнила все самые прекрасные и волшебные уголки, где ей довелось побывать: Капри, Сен-Тропе, Парос. Этот парк хоть и был живописным, но едва ли мог сравниться с ошеломляющей красотой тех мест. Но в центре грязного многолюдного метрополиса он действительно казался раем. На каменных скамейках сидели пожилые парочки, мимо торопливо проходили обеспеченные жители района, старый садовник поливал цветы в горшках, стоявших вдоль аллеи. Но больше всего ее поразили женщины средних лет, пухлые, как пампушки; тряся животами, они бегали трусцой в теннисных туфлях и сари. Эта картина была настолько типичной для Мумбаи — или Бомбея, как продолжали называть его родители. Да, это был папин Бомбей — космополитичный и элегантный, но все же отстающий от остального мира на несколько шагов.
Она кивнула.
— Так и есть.
Мохан удивленно повернулся к ней, и она поняла, что он не ожидал, что она с ним согласится, и уже приготовился спорить. Неужели вчера она показалась ему такой несносной, что он теперь всегда был настороже? Она испытывала к родному городу сложные чувства. Жаль, что он уловил лишь неприязнь.
Мохан указал на скамейку в тени.
— Присядем? Солнце уже парит.
Над ними пела птичка; Смита посмотрела вверх, но не увидела ее.
— Хорошо поет, — пробормотала она.
— Это редкость, — ответил Мохан. — Здесь в основном вороны живут. Они выгнали других птиц. Теперь разных птиц можно встретить только здесь, в богатых кварталах, да и то нечасто. А вот в Дадаре водятся попугаи.
— У тебя в Дадаре своя квартира?
Он покачал головой. — Нет, я снимаю комнату у семьи
— А все потому, что ты не любишь жить один? — Смита вспомнила их недавний разговор.
Мохан пристыженно кивнул.
— Да. А еще здесь очень дорогие квартиры. Если бы мы жили в Лондоне или Нью-Йорке, такие цены еще можно было бы понять… Но в этом городе с его ужасным воздухом и дорогами? Абсурд.
— То есть теперь ты недоволен Мумбаи? — поддразнила Смита. — Мне казалось, ты любишь этот город.
— Люблю, — поспешно оправдался он. — Но любить не значит не замечать недостатки. Любят не за что-то, а
Она кивнула. Они сидели в тишине и смотрели на море. Смита вспомнила, как они ездили на побережье в сезон муссонов; океан вздымался и рассыпался брызгами, завораживая ее яростью и мощью.
— А ты? Ты живешь с родителями? — спросил Мохан.
— Шутишь? — Слова преждевременно слетели с языка. Она заметила обиду на его лице и напомнила себе, что ситуация, когда незамужняя женщина не живет с родителями, для индийца является такой же странной, как для нее — совместное проживание взрослого мужчины с родителями. — Нет, — добавила она. — Моя мать умерла. Восемь месяцев назад.
— Сочувствую, — тихо ответил он.
Смита заморгала, пытаясь овладеть эмоциями и глядя прямо перед собой.
— Мне очень жаль, — сказал Мохан через несколько минут. — Не знаю, что бы я сделал, случись что с моей матерью.
