Пользуясь своим служебным положением — контрразведка была подчинена генерал-квартирмейстеру — Соколову удалось получить конфискованные в окопах военно-полевыми жандармами номера «Правды». Алексей с трудом дождался вечера, когда он мог без помех открыть драгоценные листки и взяться за их чтение. В двух последних номерах — от 21 и 22 марта ему бросились в глаза одинаковые заголовки: "Письма из далека". "Письмо 1. Первый этап первой революции" — прочел Соколов подзаголовок.
"Первая революция, порожденная всемирной империалистской войной, разразилась. Эта первая революция, наверное, не будет последней… — читал Алексей. Он сразу с головой погрузился в логику ленинской мысли. Удивительно, что Ленин начал свое письмо с того самого вопроса, который почти целый месяц мучил и Соколова: — Как могло случиться такое «чудо», что всего в 8 дней, — срок, указанный г. Милюковым в его хвастливой телеграмме всем представителям России за границей, — развалилась монархия, державшаяся веками и в течение 3 лет величайших всенародных классовых битв 1905–1907 годов удержавшаяся несмотря ни на что?"
Ленинский стиль, стиль выдающегося мыслителя, сразу взял в плен Соколова. По привычке он хотел остро отточить карандаш, чтобы подчеркивать самое важное, но важное в ленинском письме было все. Каждое слово ложилось в мозг читателя ясной информацией или выводом, и вывод этот делался как бы твоим собственным.
Он еще не вполне разобрался в том, что такое "классовая борьба", о которой писал Ульянов-Ленин, что следует понимать под "классовыми отношениями", но он жадно впитывал логику мысли великого человека.
Он дошел до предложения, которое словно электрическим разрядом высветило для него то, чему он сам был свидетель и в чем чуть было не стал соучастником. Ленин писал:
"Эта восьмидневная революция была, если позволительно так метафорически выразиться, «разыграна» точно после десятка главных и второстепенных репетиций; «актеры» знали друг друга, свои роли, свои места, свою обстановку вдоль и поперек, насквозь, до всякого сколько-нибудь значительного оттенка политических направлений и приемов действия".
"Неужели Ульянов в далекой эмиграции догадался о заговоре военной верхушки против царя? — мелькнула мысль у Соколова. — Неужели за тысячи верст он увидел из одних только газетных сообщений все тайные пружины заговоров, которые плелись в Петрограде и на фронте?! Вот это истинный гений!" — поразился Алексей.
Он читал и полностью соглашался с ленинским выводом о могучем и всесильном «режиссере» — войне, который многократно ускорил течение всемирной истории. О том, что поражения расшатали весь старый правительственный механизм и весь старый порядок, озлобили против него все классы населения, ожесточили армию, истребили в громадных размерах ее старый командный состав заскорузло-дворянского и особенно гнилого чиновничьего характера, заменили его молодым, свежим, преимущественно буржуазным, разночинским, мелкобуржуазным…
Алексей опять взял карандаш и не удержался от того, чтобы не подчеркнуть строки, поразившие его высшим критерием истины:
"Но если поражения в начале войны играли роль отрицательного фактора, ускорившего взрыв, то связь англо-французского финансового капитала, англо-французского империализма с октябристско-кадетским капиталом России явилась фактором, ускорившим этот кризис путем прямо-таки организации заговора против Николая Романова… Весь ход событий февральско-мартовской революции показывает ясно, что английское и французское посольства с их агентами и «связями», давно делавшие самые отчаянные усилия, чтобы помешать «сепаратным» соглашениям и сепаратному миру Николая Второго (и будем надеяться и добиваться этого — последнего) с Вильгельмом II, непосредственно организовывали заговор вместе с октябристами и кадетами, вместе с частью генералитета и офицерского состава армии и петербургского гарнизона особенно для
