Внезапно Ленин задал Фрицу вопрос: что он думает о роли эмигрантов-большевиков в русской революции? Платтен не задумываясь ответил, что это, само собой разумеется, борьба. Что борьба эта, как он полагает, должна вестись в интересах пролетариата, но что Ленин и его верные товарищи представляются швейцарцу чем-то вроде гладиаторов Древнего Рима, которым угрожает опасность быть разорванными дикими зверями.
В ответ Ленин искренне рассмеялся.
— Значит, кто кого?! — и разрешил этот вопрос убежденно: — Мы — их!..
Когда подъезжали к Мангейму, собрались в одном из купе. Запели французские песни, полюбившиеся к Швейцарии. Но господа офицеры, услышав французские слова, забеспокоились, призвали Платтена. Фриц вынужден был просить русских товарищей отказаться от пения… Несмотря на немецкую хваленую точность, утром поезд опоздал во Франкфурт. Берлинский состав, к которому должен был быть прицеплен спецвагон, уже ушел. Эмигрантское обиталище на колесах загнали в тупик и держали там до вечера, не подпуская любопытных.
Вечером тронулись от Франкфурта и утром прибыли в Берлин, на Потсдамский вокзал. Часть перрона, где остановился вагон с русскими эмигрантами, была оцеплена. Подошел особый паровоз и перевел вагон на Штеттинский вокзал. Здесь его прицепили, также под усиленным наблюдением шупо, к поезду, следующему до городка Засниц на острове Рюген. Пока катались по окраинам Большого Берлина, эмигранты наблюдали все ту же нищету, пустоту витрин, редких прохожих. Зато в изобилии попадались люди в военной форме, солдаты, офицеры. Многие — с повязками, с палочками, иные — на костылях…
В лучах угасающего дня поезд помчался через мекленбургские равнины к Штральзунду. Потянулись скучные низменности с редкими островками ферм и поместий, с цепочками голых стриженых ветел вдоль дорог. Когда стемнело, вагон в первый раз поставили на паром — чтобы переправиться из Штральзунда на остров Рюген. Поезд из трех вагонов, в том числе и эмигрантского, подкатил к месту швартовки шведского парома. Но опоздание повторилось корабль ушел, и ждать приходилось до утра. Было холодно и сыро. По просьбе эмигрантов господа офицеры приказали отапливать вагон с помощью маневрового локомотива.
Видимо, из-за присутствия в вагоне двух сопровождающих офицеров генерального штаба, местные власти решили, что в Швецию следуют высокопоставленные деятели. Всех гостей пригласили на торжественный ужин. С благодарностью приглашение было отклонено. Вновь довольствовались чаем со снедью, запасенной еще в Швейцарии.
В середине следующего дня пришел шведский паром. "Дроттнинг Виктория" "Королева Виктория" — так назывался длинный двухтрубный белый пароход, в чрево которого паровозик затолкал вагон с эмигрантами и Платтеном. Офицеры, стоя на пирсе, с удовлетворением от исполненного поручения наблюдали, чтобы ни одна эмигрантская нога не коснулась земли Германии. Но палуба шведского парома — это уже не германская территория. Ступив на нее, можно вздохнуть с облегчением: германские власти не нарушили данного ими слова и не арестовали эмигрантов, как этого можно было бы опасаться. Теперь черед Швеции. Что готовит это королевство большевикам, торопящимся в Россию? Может быть, именно там, по просьбе Временного правительства, им уготована ловушка и тюрьма? Ведь Львов и Керенский уже заняли ясно выраженную враждебную позицию. Беспокойство до конца не оставляет эмигрантов.
Помощник генерал-квартирмейстера штаба Западного фронта Соколов не скрывал своих взглядов на революцию. Кое-кто из офицеров перестал даже подавать ему руку. Его это мало смущало. Тем более что многие из уважаемых им людей явно радовались тому духу свободы, перемен, которым повеяло из Петрограда. Его прямой начальник и товарищ генерал Лебедев, сослуживцы по штабу полковники Шапошников и Петин, многие другие офицеры явно симпатизировали революции, которая, как они понимали, одна была способна освободить Россию от рутины и бюрократии, гнили и казнокрадства.
Соколов вел долгие беседы с Павлом Павловичем Лебедевым, с Борисом Михайловичем Шапошниковым, и убеждался, что прогрессивно мыслящие люди есть и в верхах царского офицерства. От товарищей, успевших побывать в эти бурные дни в Петрограде, Алексей узнал, что революцию признали и поддерживают два бывших царских военных министра — генералы Поливанов и Шуваев, начальник Главного артиллерийского управления генерал Маниковский, военно-морской министр Григорович, многие другие хорошо известные ему генералы, адмиралы, офицеры армии и флота.
Верный своей привычке разведчика смотреть в корень явления, Алексей старался добывать всеми правдами и неправдами большевистские листки и газеты, ибо уже твердо усвоил, что именно в них дается наиболее глубокий анализ событий и фактов, печатаются статьи вождя большевиков Ленина, без знакомства с которыми невозможно истинное понимание окружающего мира и логики его развития.
