Палеолог был точен и появился перед подъездом британского посольства, выходящим на Неву, в тот самый момент, когда сэр Джордж вышел из дверей. Оба посла уже привыкли, что Троицкий мост слишком многолюден. По нему с первых дней революции носятся рычащие легковые и грузовые моторы под красными знаменами, везущие неизвестно куда вооруженных пассажиров. Но в центре города постоянно гудела толпа, оркестры играли «Марсельезу», и невозможно было поговорить. Поэтому господа послы отправились через Троицкий мост на Петроградскую сторону, чтобы обойти Неву по набережной Петра Великого или по Большой Дворянской и Пироговской набережным и вернуться к дворцу французского посольства по мосту Александра II. Миновали мост, вышли на Троицкую площадь. Бьюкенена всегда поражало, как замусорена она была у цирка и мечети. Заборы, пристроечки, клозеты, свалка всякой рухляди — по одну сторону. Прекрасный особняк Кшесинской — по другую.
Над особняком развевался теперь красный флаг. Господа дипломаты, обратив на него внимание, посудачили о том, что несчастная балерина никак не может найти управу на броневой дивизион и большевиков, захвативших насильственным путем ее дом для своей штаб-квартиры.
— Да, революция не только смела монархию в России, — задумчиво произнес Палеолог, проходя мимо особняка Кшесинской, — но и лишила собственности фаворитку последнего самодержца…
Сэр Джордж завел речь о том, что следовало бы одновременно сделать представление Временному правительству об опасности пропаганды ленинцев против войны и использовать факт проезда вождя большевиков через Германию в запломбированном вагоне для компрометации Ленина и его соратников.
Приблизившись к дворцу Кшесинской, дипломаты увидели необычное для воскресного, к тому же пасхального дня оживление. Сюда стремились ручейки людей, от него отъезжали авто, мотоциклетки. Среди людей, группами входивших внутрь и выходивших из дворца, царило радостное возбуждение. Палеолог и Бьюкенен нарочно прошли совсем рядом с высокой чугунной оградой. Здесь, у калитки, один из явно спешащих куда-то людей крикнул другому, только что подъехавшему на авто:
— Иван, сегодня Ленин приезжает! Готовься встречать!
Палеолог, знавший русский язык лучше, чем Бьюкенен, скорее интуитивно догадался, чем точно понял смысл сказанного. Он передал свои подозрения сэру Джорджу. По срокам действительно получалось, что Ульянов мог именно сегодня прибыть в российскую столицу. Моцион не получился: следовало торопиться с запланированной акцией. Господа послы заспешили. Но теперь уже кратчайшим путем каждый к своему посольству.
…В министерстве иностранных дел Российской империи с февральских дней ничего не изменилось, кроме хозяина министерского кабинета. Здесь теперь восседал в кресле с золоченой бронзой за огромным письменным столом профессор Милюков, столь ненавидимый британским послом. Но не сегодня. В это пасхальное воскресенье новый министр, утомленный многими бессонными ночами, охрипший на сотнях митингов в Таврическом дворце, отправился после праздничной службы в Казанском соборе разговляться на казенную дачу министра на Островах. В департаменте дежурил из старших чиновников лишь товарищ министра Нератов.
С небольшим интервалом в министерство прибыли сначала секретарь британского посла, а затем и секретарь посла французского. В меморандуме посольства Англии говорилось о том, что, как осведомлено правительство его величества, "Ленин — хороший организатор и крайне опасный человек, и, весьма вероятно, он будет иметь многочисленных последователей в Петрограде". Памятная записка Палеолога, почти идентичная по духу и тону меморандуму Бьюкенена, шла еще дальше. Французский посол особо упирал на то, что к Ленину «благожелательно» относится германское правительство, разрешившее ему проезд через свою страну. Месье Палеолог не вдавался в подробности, потому что не хотел их знать. Он только подсказывал Временному правительству его следующие ходы.
Весьма исполнительный товарищ министра иностранных дел быстро уловил настроение союзников. Он затребовал отдельную папку, собственноручно подшил в нее оба меморандума, присоединил к ним телеграмму российского посла в Стокгольме Гулькевича, доносившего об обстоятельствах проезда группы русских эмигрантов во главе с Ульяновым через Швецию. На всем этом Нератов начертал каллиграфическим, разборчивым почерком старого служаки резолюцию: "Все сведения из трех источников нужно поместить в газетах завтра же, не указывая источников, и подчеркнуть благожелательность германского правительства к Ленину и проч.".
Нератов прозвенел колокольчиком. Вошел с поклоном секретарь. Товарищ министра протянул ему папку.
— Ознакомьте господина министра юстиции для принятия мер по его ведомству! И с богом в печать!
