Гэмба, однако же, решил все по-своему. Даже если Хидэёси успели оповестить о происшедшем и он выступил сюда из Огаки, расстояние, которое ему предстоит преодолеть, составляет тринадцать ри, поэтому опасаться его появления следует не раньше глубокой ночи. Так рассудил Гэмба. Да и непросто будет Хидэёси отказаться от неотложных дел в Гифу. Значит, угроза сражения с ним может стать явью не раньше, чем завтра к вечеру или даже через день.
– Мой племянник ничего не желает слушать. Кого бы я к нему ни присылал, все тщетно, – вздохнул Кацуиэ. – Придется поехать туда самому, чтобы заставить его вернуться еще до наступления ночи.
В ставке в Кицунэ в этот день узнали о счастливом исходе предпринятой Гэмбой вылазки, и во всем лагере царило веселье. Но приказа о немедленном отступлении Гэмба не выполнил. То, с какой насмешливостью, чтобы не сказать – издевкой, Гэмба отсылал одного выскопоставленного ходатая за другим, можно было расценить не только как нарушение приличий, но и как мятеж.
– Мой племянник! Он меня погубит! – вырвалось у Кацуиэ, которому с великим трудом удавалось хранить самообладание.
Как только разговоры о разногласиях между дядей и племянником достигли слуха полевых командиров, боевой дух войска сразу пошел на убыль. А когда Кацуиэ позволил себе вслух осудить непослушание Гэмбы, от былого веселья не осталось и следа.
– Еще один посланец выехал из ставки.
– Еще один?
– Когда же это кончится?
Наблюдая за непрерывными поездками посланцев Кацуиэ туда и обратно, воины затревожились.
На протяжении второй половины дня Кацуиэ мрачно думал о том, что ему вряд ли удастся умереть своей смертью. К тому времени, как он дождался возвращения пятого посланца, Кацуиэ извелся так, что едва мог сидеть. Ставку разместили в храме Кицунэдзака. По его длинным коридорам и расхаживал сейчас Кацуиэ, в нетерпении поглядывая в сторону ворот храма.
– Ситидза еще не вернулся? – Уже в который раз он обращался к своим приближенным с этим вопросом. – Вечереет. Почему он не возвращается?
Начало темнеть. Кацуиэ окончательно встревожился. Заходящее солнце спряталось за главную башню храма.
– Князь Ядоя вернулся! – провозгласил страж у ворот.
– Что происходит? – беспокойно осведомился Кацуиэ.
Посланец поведал обо всем: о том, что Гэмба сперва отказался принять его, хотя ему и удалось настоять на встрече, о том, что он подробно изложил точку зрения князя, но не был услышан. Гэмба на все доводы возразил, что даже если Хидэёси немедленно выступит в сторону горы Оива из Огаки, ему понадобится целый день, если не два, чтобы поспеть туда. А когда он наконец прибудет, войско Хидэёси окажется настолько измотанным долгой и трудной дорогой, что отборным отрядам Гэмбы не составит труда разгромить его. По этой причине он решил оставаться на горе Оива, и ничто на свете не способно заставить его переменить решение.
Кацуиэ побагровел от гнева.
– Безумец! – воскликнул он, задохнувшись гневом и схватившись за горло, словно вскипевшая кровь душила его. А затем, все еще дрожа в неостывшей ярости, пробормотал: – Поведение Гэмбы непозволительно. Ясо! Ясо! – что было силы крикнул Кацуиэ, обращаясь к одному из самураев, дожидающихся в соседней комнате.
– Вы призываете Ёсиду Ясо? – отозвался вместо него Мэндзю Сёскэ.
– Да, да! – заорал Кацуиэ, вымещая свой гнев на Сёскэ. – Немедленно приведи его! Скажи, чтобы все бросил и шел сюда сразу!
По коридорам храма пронесся шум торопливых шагов. Ёсида Ясо получил приказ Кацуиэ и сразу же, нахлестывая коня, помчался на гору Оива.
Долгий день подошел к концу, в саду под деревьями развели костры. Их пламя походило на то, которое бушевало сейчас в душе у Кацуиэ.
Поездка на расстояние в два ри не отнимает много времени, особенно если мчишься на добром коне, и Ёсида Ясо вернулся в мгновение ока.
– Я объяснил, что вы обращаетесь к нему в последний раз, и тщательно расспросил, продумал ли он возможные последствия, но князь Гэмба по-прежнему стоит на своем.
Значит, шестой человек вернулся с пустыми руками. У Кацуиэ больше не оставалось сил гневаться. Не будь он военачальником, ввязавшимся в тяжелую войну, он бы впал в тоску и уныние. Но вместо этого он ушел в себя, замкнулся и мысленно проклял свою слепую любовь к племяннику. Отныне с этим покончено навсегда.
– Я сам во всем виноват, – единственное, что он позволил себе произнести вслух.
На поле сражения, где главную роль играет подчинение приказам, Гэмба решил воспользоваться особым расположением Кацуиэ, чтобы захватить всю власть в свои руки. Это он, а вовсе не Кацуиэ, принял судьбоносное решение, способное предопределить расцвет или гибель клана, и настоял на своем, не проявив по отношению к своему благодетелю и князю ни малейшего уважения.
