«Товарищ Каратазов, – писала девушка, – прошу принять мое письмо и дочитать его до конца. Мне письмо это писать важно, немец на постое и каждый час глядит на меня. Простите, товарищ Каратазов, ежели што не так написано, пишу ночью, при лампочке. Я бы не стала к вам обращаться, кабы вы не проехали перед отступом по нашему саду и не сказали речь. Вы сказали: немец – явление временное, мы скоро возвернемся, будьте на-чеку. Мы остались потому, что не было коней забрать все с кошары, а бросить нельзя было. А шпанку угнали за Ахтубу, как нам объяснили. А потому, как угнали овечек, угнали все показатели моего звена. А вы, наверное, знаете, что мы собирались в этом году на выставку в Москву. Вот мы, девчата, боимся, что разойдутся наши показатели поза Ахтубой, по степу, бо степ там великий, и возвернетесь вы после немца, а как же с выставкой? Пишу мелко, разберете, бо керосину мало и нема бумажки на письмо. В точности все знает Антон Перехватов, которому поручена наша отара второго звена. Если помните меня на слете в районе, так пишет вам Катерина Протасова из колхоза „Семнадцатого съезда“.
Я сидел мокрый и грязный. Я испытывал голод. Мне хотелось спать, но светлые мысли волновали меня. Я думал о девушке, которая верила, что скоро снова откроется выставка в Москве и в просторных стендах вывесят для обозрения всей страны показатели ее труда.
И это письмо, просыхающее на прикладе моего автомата, напомнило мне о радости крестьянской,
Глядя на простую бумажку, вырванную из ученической тетради, я вспоминал своего отца, пошатывающегося от огнестрельной раны, и снова услышал его клятву: «А ничего… не брошу… не сойду».
Виктор взял меня за руку.
– А ты знаешь, Серега, она-то нам верит… Я советую, передай это письмо нашему замполиту… Он сумеет этого самого Каратазова разыскать и использует письмо в обороне и в наступлении.
Меня потребовали в штаб. Туда уже был отведен пленный. Полковник встретил меня стоя, подал руку.
– Молодец, – сказал он и ласково оглядел меня с ног до головы. – Когда пригнали свиней, напугал Лагунов. Думал, увлекся. А теперь ничего, оправдался. Садись.
Я сел против Градова за дощатый стол, уставленный телефонами. На каждом аппарате был наклеен бумажный ярлык – цифра роты. Ярлыки были сделаны аккуратно. Края бумажек обрезаны ножницами. На столе лежала известная мне папка «к докладу» с вытисненными на ней золотыми буквами – названием нашего училища, янтарный мундштук полковника и футляр от очков. Очки полковник держал за ушки в руке и пристально глядел на меня.
– Вот и опять вижу тебя, – он запнулся, поиграл очками, – Сережа.
Никогда меня так не называл наш начальник. Услышав в его устах свое имя, я вздрогнул от неожиданности, смутился и, очевидно, покраснел.
– Мой возраст и положение позволяют мне называть тебя именно так… – И, словно оправдываясь, полковник добавил: – Иногда. – Он встал, прошелся по землянке и, положив мне руку на плечо, сказал: – Сейчас ты расскажешь, что видел. Но только то, что видел, а не то, что тебе показалось.
Я описал полковнику картину ночного похода эсесовской части. Градов поднял на меня глаза.
– Действительно ли солдаты держали шаг? В самом деле, скрипели у них сапоги и ремни? Не показалось ли вам? – спрашивал полковник.
Он, внимательно взвешивая мои ответы, одобрительно кивал головой.
– Еще один вопрос. Вот тебе, именно тебе, молодому человеку, когда ты близко видел их… не было тебе страшно?
– Нет, товарищ полковник.
– Подумай. Ты слишком быстро ответил.
Я снова перебрал все в памяти.
– Нет, – твердо повторил я.
Градов кивнул головой.
