На поле остаются трупы. Я жду атаки эсесовцев. И вот появились черные мундиры. Эсесовцы идут в атаку на вторую роту. Еще и еще спрыгивают с танков. Атака производит внушительное впечатление. Фашисты пытаются восстановить тот самый шаг, которому их учили на плацах для вступления в чужие, завоеванные города.
Атака становится все напряженней. Полковник подробно договаривается с номером «тридцать», командиром дивизиона «Катюш». Градов педантично выясняет, не зацепит ли залп расположение второй роты.
Окончив разговор, полковник приникает к брустверу. Я вижу его сильную спину, сбежавшиеся гармошкой рукава, чистые манжеты шелковой рубашки и позолоченные запонки с зеленоватыми камешками яшмы.
Черные мундиры рассчитывают на психическое воздействие. Градов верит второй роте. Там хорошие, смелые ребята, спортсмены, взявшие первенство по снарядной гимнастике и прыжкам.
Я заражаюсь волнением полковника. А что, если ребята из второй роты подведут и дрогнут? Они должны принимать противника с близких дистанций. А с близких дистанций курсанты разберут все: и каски с ремнями, и новые сапоги, и амуницию, и мрачные шевроны СС.
Полковник придвигает к себе квадратик микрофона, охватывает его руками и раздельно, спокойно произносит:
– Я Градов! Я Градов! Курсанты! Их всего триста двадцать рядов по четыре!
Полковник повторяет свою информацию, на минуту смолкает, смотрит в стереотрубу и снова говорит в микрофон:
– Огонь!
Рокочущий голос «Катюш» заглушает залповый винтовочный и шквальный пулеметный огонь. Градов машинально вынимает из кармана янтарный мундштук и кусает его.
– Они добрые ребята, – тихо говорит он о второй роте.
Атака отбита. Над степью дымятся черные костры.
Еще день штурма высот и… тишина.
Звонил генерал Шувалов. «Спасибо, курсанты!»
И на утро четвертого дня над нами появился заблудившийся в шуме и грохоте сражений подорлик. Он парил над расположением нашей военно-пехотной школы.
– Птица! – кричали обрадованные курсанты. – Птица!
Подорлик долго парил над нами.
Через час птицу отогнал от нас немецкий самолет.
Самолет сбросил листовки:
«Курсанты! Вы храбро сражались с немецкой армией. Мы видим теперь, что из вас будет толк. Но только не на стороне Советов. Вас посылают на смерть, не сделав из вас офицеров. У нас вы уйдете в тылы. Закончите образование и примете командование сообразно вашим талантам. Мы сделаем из вас полководцев!»
Позвонил Шувалов:
– Гвардейцы-сибиряки получили приглашение поступить в немецкие военные школы. Как ты думаешь, полковник, не плохо ли у них дело, раз они вербуют себе офицеров с Волги?
Мы хоронили убитых в мертвых пространствах наших высот.
Мы хоронили их в курсантских шинелях, сшитых в талию, с высоким фасонным разрезом, с пилотками на груди, так, чтобы они могли прижать последний раз своими руками красные звезды. Мы не плакали над могилами убитых. Нам нельзя было плакать. Мы не давали салютов, чтобы не спугнуть тишину. Так мы хоронили своих друзей, погибших у щита Сталинграда.
А враг уходил. Коловорот крутился вдоль берега своими стальными ребрами. Немцы старались провертеть в нашей обороне дыру. Сибиряки их не пустили. Не пустили их и курсанты Грозненского и Краснодарского училищ, не пустили курсанты города Орджоникидзе! Но немцы стремились к своей цели, где-то прорвали стыки и начали обтекать нашу оборону.
Ночью мы покидали высоты и походным, форсированным маршем, рассчитанным на встречный бой, уходили ближе к Волге, чтобы включиться в сталинградский оборонительный пояс внешнего обвода.
Если кому-нибудь угодно будет искать высоту 142.2 по военно-топографической карте, определяйтесь левее Песчанки, что близ Сталинграда.
Здесь дрались наши дивизии. Здесь немало погибло советских людей.
Бои у Песчанки отсасывали силы врага от Сталинграда. Этот подвиг совершался во имя родины, во имя боевого товарищества, по продуманному в мельчайших деталях сталинскому стратегическому плану. Мы честно выполнили там свой воинский долг и не нарушили присяги.
Я расскажу теперь обо всем по порядку.
Из сводок Информационного бюро мы знали, что противнику удалось форсировать Дон и выйти в пределы Краснодарского края.
Виктор сообщил мне, что наша станица упомянута в сводке. Противник, занявший Краснодар, перешел Кубань и подошел к восточным отрогам той части Кавказского хребта, которая тянулась в пределах Кубани. Мы были отрезаны от своих семей линией фронта. Немцы шли к Моздоку – Грозному – Орджоникидзе. Это был путь на Баку и Тбилиси.
Мы с Виктором ничего не знали о судьбе родных и серьезно тревожились. О чем бы мы ни говорили с Виктором, дело заканчивалось предположениями: что там?
