Что может писать мне незнакомая девушка? Я вспоминаю влажные, испуганные глаза, блестевшие словно смородинки, омытые теплым дождем. А потом я вспоминаю и другие глаза – полевые цветочки, образ, запечатленный в моем сердце!
Я бреду по воде, с трудом поднимая ноги. Мои мысли снова и снова возвращаются к записке.
Мы остановились у камышевой просеки. Перед нами была протока. Я сбил щелчком каплю, прилипшую к стеклу компаса, и определил по закрепленному азимуту, что нужно пересечь протоку.
Я раздвинул молодой камыш. Трава на берегу была затоптана и пожелтела.
Кругом никого не было видно. Но мне казался подозрительным крутой пригорок. Место было удобным для установки пулемета.
Как же пройти около двадцати метров открытой водой?
Я вспомнил детские годы и интересные рассказы Устина Анисимовича. Мои предки, древние славяне, по словам доктора, умели обманывать врага и не задыхались под водой, держа во рту полую камышинку. Вокруг нас стоял старый, твердый камыш. У каждого из моих ребят были острые ножи и ружейные шомполы. Мы очистили камыш изнутри. Подготовка к переходу протоки была завершена быстро.
Я решил первым перейти протоку.
Прежде чем погрузиться в воду, я снял пилотку и засунул за пояс: она могла всплыть. По цепи был передан мой приказ – итти следом за мной, как только я достигну противоположного берега, итти не разом, а по двое.
Погрузившись с головой в воду, согнув колени, я двигался по дну. Камышинку прикусил зубами за косо срезанный конец и плотно сжал губы, чтобы не наглотаться воды. Я двигался с открытыми глазами и видел темнозеленую воду, речную траву – чмару, причудливыми кустами поднимавшуюся кверху. Несколько раз из-под моих ног выскакивали черепахи, какая-то мелкая рыбешка испуганно промелькнула возле ствола моего автомата. Очень длинными показались мне эти двадцать метров подводного перехода.
Наконец я дошел до осклизлых палок камыша, затем камыш погустел, встал стенкой. Я сделал еще несколько шагов, высунул голову и жадно глотнул воздух.
Молоденький тритон, сидевший на поверхности речной травы, изумленно приподнял головку и нырнул в воду. Несколько пиявок успели присосаться к моим рукам и шее. Я отодрал их и отбросил в камыши.
Мои разведчики уже переходили протоку. Я видел срезанные концы камышинок и пузырьки воздуха.
«Язык» совершенно точно исполнял все требования могучего Кима. И вот в приозерной низине, у ветл, мы увидели огни бездымных костров, которые умели разводить наши училищные кашевары. Мы были у себя дома. У двух ракит, напоминавших мне пристань на Фанагорийке, стоял караул. Курсанты тоже заметили нас и следили за нашим передвижением в высоких осоках. Я поднял руку и крикнул:
– Свои!
Кто-то схватил меня сзади и гаркнул над ухом:
– Пароль?
Виктор держал меня в своих объятиях.
– Сережа, милый, – говорил он радостно. – Сережа!
Виктор довел меня до берега, усадил на траву и, с трогательным вниманием рассматривая мое лицо, расхохотался:
– Ишь, как тебя измордовали черти в болоте!
Мы смотрели друг на друга и, кажется, не могли наглядеться.
– Еще в полночь твои ребята пригнали свиней, – рассказывал Виктор. – Всполошило трофейное стадо вторую роту. Успели ребята прихватить по кабану. Мои артиллеристы тоже не растерялись. Сейчас видишь костры? Жарят свинину.
– Не попадет ли мне от полковника, Виктор?
– За свиней, что ли?
– Мне было приказано не отвлекаться.
– Но задание, я вижу, выполнил? – Виктор указал на немца.
Я вспомнил о записке. Надо скорее вытащить ее из кармана и просушить. Солнце уже выглянуло, и редкий туман быстро испарялся. Потянуло ветерком, зашептали листики приозерных тополей.
Я осторожно развернул записку.
Виктор с любопытством потянулся ко мне.
Девушка обращалась к какому-то товарищу Каратазову с просьбой о том, чтобы… Хотя зачем своими словами передавать содержание записки, если эта записка лежит передо мной.
