К чести Николая Федоровича, нужно сказать, что он досконально разбирался в тонкостях взаимоотношений военнослужащих разных сроков службы и поддерживал сложившиеся в части традиции. Поговаривали, что у истоков некоторых обычаев стоял он сам. Так это было или нет, поди теперь угадай, но порядок в полку поддерживался неукоснительно.
Старослужащим даже в голову не могло прийти напрягать молодых сверх положенного. Конечно, матрос, отслуживший год, честно оттянув чижовку и получив традиционные двенадцать ударов баночкой[11] по заднице, до конца службы тряпку в руки больше не брал и, вообще, не задействовался на грязных работах, да и наряды годок мог выбирать себе по душе, согласовав со старшиной, разумеется. Но по неписаному закону чести ни один ветеран не припахал бы молодого на обслуживание себя любимого. Никто из молодых никогда не стирал бельё старослужащих и не чистил им обувь, и, вообще, ничего унизительного в адрес молодёжи полка со стороны годков не допускалось.
Другое дело – взаимоотношения матросов внутри собственного призыва. Тут уже, как говорится, как пойдет. Всё зависело от личных качеств каждого, способности вчерашнего недоросля, оторванного от мамкиной юбки, проявить себя в коллективе и заслужить авторитет у сослуживцев. Всё решалось в первые же дни. От того, как ты себя поставишь, зависела твоя дальнейшая судьба всего срока службы. Проявил характер, смог отстоять своё достоинство – честь тебе и хвала и «попутного ветра», как говорится.
Если же ты смалодушничал, менжанулся в критической ситуации, не смог ответить ударом на удар или уж совсем повел себя не по-джентльменски, побежал «стучать» начальству, то тут уж не взыщи. Армия – не институт благородных девиц, здесь свои порядки и нормы поведения, рассчитанные не на хлюпиков, но зато это – школа. Настоящая школа жизни, дающая возможность молодому человеку раскрыться и проявить мужские черты характера. Уроки, полученные здесь, запоминаются и откладывают свой отпечаток на всю жизнь. Даже много лет спустя, вспоминая годы, проведённые на службе, мы говорим спасибо учителям, которых встретили там. Один из таких педагогов сейчас потирал ушибленное плечо в шаге от меня и негромко матерился по-белорусски.
– Иванов, трясца твоей матери, очи повылезали. Нигде от тебя покоя нет. Постой, а что ты тут делаешь, у тебя же дембель завтра, – и хищно поводя своим замечательным носом, вдруг ухватил меня за рукав голландской рубахи, разорванной на груди. Успел-таки, нехороший Ахмет.
– Так, а это что у нас, а Иванов? Не угомонишься ты никак, даже домой спокойно уехать не можешь. С кем на этот раз? Вы же с базовскими вроде всё решили.
– Да я сам толком не понял, кто это был, азера какие-то шальные. Саид говорит, что они недавно с севера прилетели, курить им резко захотелось, пришлось угостить, думаю, бросят теперь совсем, никотин вреден для здоровья.
– Понятно. Когда же вы только разъедетесь, нервов на вас не хватает, – и грустно улыбнулся. – Ладно, Саня, иди приводи себя в порядок. Отвальную ночью будешь ставить?
– Ну ты же сам всё знаешь. Придёшь?
– Ты же сам всё знаешь, – передразнил меня прапорщик на манер попугая. – Конечно, приду, лично прослежу, чтобы вы опять чего не натворили. Ладно, бывай, Иванов, иди, собирайся. А мне уже пробу снимать пора.
И заботливый старшина шагнул в полупрозрачное марево столовой.
По-весеннему прохладный ветерок, налетевший откуда-то вдруг, сбил с меня пилотку и, по-хулигански свистнув в проводах, помчался вдоль казарм, увлекая за собой непонятно откуда взявшийся мусор. «Эх, Федоса на тебя нет! Он бы враз к порядку приучил», – усмехнулся я и, водрузив головной убор залихватски набекрень, зашагал в сторону кубрика. Мой путь пролегал по дорожке, называемой местными остряками «дорогой жизни» и ставшей уже родной за эти два года. В очередной раз подивился быстротечности времени, вспоминая как шагал по ней первый раз, когда нас, желторотых салаг, буквально вчера, вырванных из-под родительской опеки, в топорщащейся новой флотской форме и в бескозырках без ленточек, вели на первый приём пищи. А мы, изо всех сил стараясь выглядеть бывалыми и бесстрашными, шагали строем в неизвестность и громко голосили какую-то фигню, окрещённую сержантом «строевой песней». Песня, кажется, называлась «Марш авиаторов» и в сочетании с морской формой звучала как-то совсем уж сюрреалистично среди дремучих северных лесов. Здесь, согласно гениальным планам стратегов из Генштаба, была расположена дивизия стратегических бомбардировщиков, входившая в состав морской авиации Северного флота и выполнявшая задачи по патрулированию морских границ СССР и обнаружению подводных лодок потенциального противника. В одном из полков столь грозного соединения нам и предстояло отдать долг Родине на должности авиационных механиков.
