Честное слово полностью

В целом, конечно, очевидно, что старая норма (“в Кратове”) постепенно вытесняется новой (“живем в Кратово”). Зрители даже постоянно пишут возмущенные письма, что вот, мол, как неграмотно сказали на Первом канале – “у нас в Останкине”. Недавно я была на фестивале в Болдине и имела возможность убедиться, что большинство его – вполне, естественно, интеллигентных – участников говорят “здесь в Болдино”, а у тех, кто говорит “в Болдине”, во многих случаях это норма выученная, а не исконная. Одна коллега написала мне по этому поводу: “В Твиттере меня закидали тухлыми яйцами за мое напоминание про склонение. Искренне никто не подозревает даже”.

Принято все валить на военных. Собственно, и сама Лидия Чуковская говорила: все дело, мол, в том, что военным удобнее, чтобы названия были в именительном падеже – во избежание путаницы. А то как же: в Пушкине – это про Пушкин или про Пушкино? Конечно, подобные прикладные соображения не могли бы сами по себе привести к столь существенному изменению грамматики, однако в русском языке уже давно действует так называемая тенденция к усилению аналитизма – увеличивается доля конструкций без морфологических показателей зависимости и количество разного рода неизменяемых элементов.

Лингвисты особенно активно писали об этом в 60–70-е годы прошлого века. Ну там, “номер шесть” вместо “номер шестой”, “уловка двадцать два”, а также всевозможные беж, квази, псевдо и пр. К началу нового тысячелетия тенденция стала нарастать лавинообразно: все эти монстры “Пейте кока-кола”, “Покупайте в Евросеть”, “со вкусом клубника”, не говоря уже о вполне привычных “интернет образование”, “душ гель”, или “актимель малина клюква”.

Правда, “Покупайте в Евросеть” и пастилу “со вкусом клубника” под натиском зануд и пуристов поправили, но в целом стоять на пути внутриязыковых процессов – дело неблагодарное. Лингвисты мало на что тут могут повлиять. Тем удивительнее вот что: раздражавшая еще Ахматову манера не склонять слова типа Переделкино с тех пор совсем было победила, но почему-то именно в этом месте телевизионные деятели искусств решили прислушаться к лингвистам и возрождают старую норму: в Переделкине.

Это стало очень заметно во время межэтнических беспорядков в Бирюлеве осенью 2013 года, когда сообщениями о них были полны все выпуски теленовостей. На всех, кажется, федеральных каналах журналисты говорили в Бирюлеве и в Чертанове, а гости – не склоняли. В какой-то из дней было совсем уж забавно. С утра ведущий теленовостей заговорил о беспорядках в Бирюлево, но не успела я удивиться, как через несколько секунд уже прозвучало в Бирюлеве. То ли в ухо редактор поправил, то ли сам вспомнил указание на планерке. Одна знакомая написала мне: “После Бирюлева в моей газете пришлось просклонять даже Гольяново. Хотя раньше этого не делали. Действительно, раз в Бирюлеве, значит, и в Люблине-Строгине, и в Парголове-Кавголове”. И, скорее всего, в Косове-Сараеве.

Что ж, я лично всецело за, хотя в успехе этого предприятия сомневаюсь. Но вот что меня тут живо интересует. Если бы получилось, это был бы редкий случай обратного развития в языке. Можно сказать, это была бы лингвистическая реставрация.

Мы любим говорить, что язык живет по своим законам, – и сравнивать его жизнь с жизнью природы. Это верно, разумеется. Какая таинственная сила, например, заставила все ударения в некоторых диалектах сдвинуться на один слог вперед (фонетический процесс в истории славянских языков – так называемая “штокавская ретракция”)? Но важно понимать, что язык – особенно литературный язык – все же функционирует не совсем так, как природа.

В частности, некоторые лингвистические объекты по какой-то причине приобретают статус культурно охраняемых. Так, все знают, что звунишь – это страшная ошибка, причем ошибка знаковая, диагностическая, сулящая репутационные потери. При этом то, что мы говорим вбришь, а Пушкин говорил варъшь (“Печной горшок тебе дороже: / Ты пищу в нем себе вари́шь”), никто культурной катастрофой не считает. А ведь в этих словах сдвиг ударения – это проявление одного и того же морфонологического процесса.

Никто и не заметил, что слово метро утратило свой мужской род (было ведь московский метро) и перешло в средний, но все знают, что мужской род слова кофе – это практически последний бастион цивилизации (хотя на самом деле и средний всегда был допустим в разговорной речи). Звонъшь и черный кофе – успели отхватить себе охранную грамоту. И, похоже, в обозримом будущем этим нормам ничего не угрожает.

Да ведь, собственно, вся культура – борьба с природой. Столь же безнадежная, сколь и прекрасная. Впрочем, если бы это была не книга, а пост в интернете, я бы поставила тут смайлик.