Или, скажем, неприятность и неприятности, скорее всего, различаются не тем, что неприятность одна, а неприятностей непременно много. Дело в другом: если сказать “У меня неприятность”, собеседник будет смотреть на вас выжидательно, готовый сочувственно выслушать рассказ о ваших злоключениях. Если же сказать: “У меня неприятности”, то продолжение уже не обязательно. Человек может таким образом просто пояснять, почему опоздал на работу или не пойдет на банкет. И с другой стороны, продолжением фразы “У меня неприятности” может служить и указание всего на одну неприятность, а не только на целый перечень. “У меня неприятности: компьютер сломался”. Просто неприятность здесь – это что-то конкретное, неприятности же – нечто неопределенное. Или вот сравним фразы: “Какой у тебя план?” и “Какие у тебя планы?” Если я спрашиваю “Какой у тебя план?”, я исхожу из того, что у собеседника есть в голове последовательность предполагаемых действий, и хочу выяснить, что это за последовательность. Если же я спрашиваю “Какие у тебя планы?”, я интересуюсь видами собеседника на будущее в самом общем виде, никаких предварительных гипотез у меня нет: “Какие у тебя планы? Может, сходим куда-нибудь?”
Теперь вернемся к религиозным чувствам. Многим людям эта формулировка кажется немного странной: сколько, мол, религиозных чувств у человека? Некоторые даже говорят, что защита религиозных чувств – это как защита честей и достоинств. Однако множественное число чувства выражает здесь не идею множественности, а скорее идею неопределенности, как в примерах с неприятностями и планами. Грубо говоря, оскорбить религиозное чувство – значит оскорбить человека в его вере. Точнее, религиозное чувство – это не совсем вера, а эмоциональное переживание веры или эмоциональная составляющая веры. Если же говорится, что человек оскорблен в религиозных чувствах (во множественном числе), это может указывать на очень широкий и неопределенный спектр эмоций. Например, человеку помешали испытывать умиление или усомнились в его моральном превосходстве над иноверцами. Или, скажем, поколебали его вековые предрассудки и суеверия, которые, может, он и не так уж сильно переживал, но которые придавали его жизни простоту и устойчивость.
Вот, например, что пишет нам философ Владимир Соловьев о религиозном чувстве:
“Если там, среди представителей просвещения, остаток религиозного чувства заставлял его бледнеть от богохульств передового литератора, то тут, в мертвом доме, это чувство должно было воскреснуть и обновиться под впечатлением смиренной и благочестивой веры каторжников (В. С. Соловьев. Три речи в память Достоевского, 1881–1883).
Весьма показательная история с религиозным чувством произошла в России в начале прошлого века. Великий князь Константин Константинович Романов был, как известно, литератором, подписывавшим свои сочинения К. Р. И вот его драма “Царь иудейский” была запрещена к представлению на театре. По этому поводу есть совершенно замечательное письмо архиепископа Сергия (Страгородского) от 28 июля 1912 года (Одинцов М. И. Русские патриархи ХХ века. Судьбы Отечества и Церкви на страницах архивных документов, 1999). Автор пишет:
“Вашему Императорскому Высочеству благоугодно было почтить меня письмом по вопросу о разрешении к сценической постановке драмы “Царь Иудейский”.
Святейший Синод обсудил этот вопрос, пришел к заключению, что драма ‹…› излагает события, которых она касается, с соблюдением верности евангельскому повествованию и, проникнутая благоговейною настроенностью, может вызвать в душе верующего ‹…› много высоких, чистых переживаний, способных укрепить его веру и любовь к Пострадавшему за спасение мира.
Далее говорится о том, что в виде театральной постановки драма произведет на душу зрителя еще более благотворное влияние, однако намного большим будет вред, ибо драма,
