Она стояла так же неподвижно, как и птица, и так же гулко билось у нее сердце. Накануне вечером она виделась с Рупертом. И это был чистый ужас. Едва он пришел, зазвонил телефон. Брать трубку было нельзя, а звонки все не прекращались, и они с Рупертом, сидя друг против друга, сначала пытались кое-как разговаривать, а потом наконец замолчали. Звон продолжался чуть ли не двадцать минут, и это сломало Руперта. Не шелохнувшись, с сухими глазами, Морган слушала бурный бессвязный поток его самообвинений. Письма, приходившие от него, были в последнее время скорее растерянными, чем страстными, а теперь он и вовсе уже говорил об одной только Хильде, об острой боли, которую причиняет необходимость лгать, о муке потери привычного ощущения незыблемости доверия и любви. Умоляю тебя, уезжай из Лондона, говорил он Морган.
Нет, отвечала Морган, нет, это немыслимо, по крайней мере сейчас. Куда можно уехать и спрятаться от несчастья? Она чуть не с яростью отвернулась от растерянного Руперта, жалким образом вдруг потерявшего всякое чувство собственного достоинства. «Не забывай, что ты сам начал это». — «Нет, все это начала
— Я люблю тебя, милый Руперт, и полностью доверяю твоей любви. Привыкнув видеться со мной чаще, ты успокоишься. Мы разумные люди, наша задача — выстроить на основе эмоций дружбу, и мы с этим справимся. Швыряться любовью нельзя, она слишком редко встречается в этом страшном мире. К тому же истинная любовь мудра, ты сам говорил это. Ты нужен мне, Руперт. Больно от этого не будет никому.
— Моя любовь к тебе далека от
— Сделай ее такой. Осуществи то, что ты проповедуешь.
— Я не могу! Не могу!
Морган слегка приблизилась к голубю, но тот не шелохнулся. На вид он был здоров, никаких следов травм незаметно. Положив сумочку на доски, Морган тихонько обогнула штабель и, расставив руки, начала осторожно подкрадываться. Но едва пальцы коснулись мягких серых перьев, как птица стремительно взвилась в воздух, чиркнула Морган крылом по лицу, пронеслась над плечом и, легко спланировав над головами спешащей толпы, уселась на установленный внизу эскалатора рекламный щит.
Понаблюдав за голубем, Морган скользнула между встречными потоками людей и подошла к стойке щита. Похоже было, что она сумеет дотянуться. А там уж только ухватить покрепче птичьи лапки! Но какова будет реакция? Не станет ли голубь отчаянно вырываться, не пустит ли в дело клюв? Говорят, у внезапно пойманных птиц от ужаса может остановиться дыхание. А как сдержать эти безумно плещущие крылья? Крыло ведь можно сломать. Морган невольно схватилась за горло. Затем несколько раз глубоко вздохнула и, встав на цыпочки, начала медленно вести руками по щиту. Но птица, громко хлопая крыльями, стремительно снялась с места и, поднявшись примерно на половину высоты эскалатора, опустилась на разделяющую движущиеся лестницы наклонную деревянную панель, ближе к поручню той, что шла вверх. Даже если я не поймаю ее, но просто заставлю взлететь повыше, она попадет в верхний вестибюль, увидит сквозь двери солнечный свет и, может быть, сумеет вылететь на воздух, думала Морган. В любом случае, там у нее больше шансов на выживание, чем здесь, в ловушке. Мысль о птице, пленнице душной, пыльной, залитой мертвенным электрическим светом тюрьмы, стискивала ей грудь тоской и состраданием.
Встав на идущий вверх, сравнительно свободный в это время дня эскалатор, Морган доехала до того места, где сидел голубь, и, вытянув изо всех сил руку, попыталась достать до него и взмахом подтолкнуть вверх. Едва только рука приблизилась, голубь взмыл в воздух и, поднявшись на несколько ярдов, снова уселся на деревянной панели, разделяющей два эскалатора. Поравнявшись с ним, Морган заставила птицу подняться еще на один отрезок. Но, когда пальцы в третий раз попытались подтолкнуть голубя к верхнему вестибюлю, тот вдруг взлетел и, взволнованно шумя крыльями, пронесся, как стрела, вниз и уселся на прежний рекламный щит у подножия эскалатора.
