Друзья, дипломаты тоже не последнего сорта, выжидательно молчали. Веточка невольно огляделся. Кругом никого не видно, но так неуютно, такой холод пробирал до костей, так противно было излагать заветные мысли возле загаженной внутри и снаружи уборной, что Веточка неожиданно для самого себя предложил:
— Господа, а не зайти ли ко мне? Кажется, у меня найдется… — он секунду повременил. («Живем-то один раз, — подумал он. — И вообще такую идею не надо профанировать на базаре. Не исключено, что друзья отнесутся к ней с энтузиазмом. Правда, Магомет-Хан — примитив, но Сенатор — аристократ духа. Уверен, что и ему надоело заботиться только о жратве и о выпивке. Поговорим хоть однажды по-человечески…») — …глоток-другой кой-чего! — многообещающе заключил Веточка.
Силач и Сенатор переглянулись, скосив глаза и почти не поворачивая головы, — поразительно отработали они такую синхронность. Затем сразу, молча и согласованно, двинулись вслед за Веточкой. Ни одного слова! И это Сенатор славился прежде красноречием на банкетах, а борец любил многословно хвастать своими рекордами!
Так или иначе, оба друга следовали за Веточкой, который, подавив шокинг (сегодня их нелюбезность особенно резко контрастировала с его состоянием и настроением), привел их к своему дому.
Поравнявшись с воротами, Веточка снова предусмотрительно оглянулся — не идет ли кто вслед: к чему лишний раз обращать на себя внимание. Люди же не знают, что Веточкой руководят самые что ни на есть человеколюбивые идеи и чувства.
Вот и лестница. Разумеется, черная. Именно тогда возник неписаный закон — забивать главный ход с улицы и пользоваться лишь черным. (Речь идет не о тех квартирах, которые вообще не имели парадных лестниц, выходили только на двор, к тому же задний, третий или четвертый от улицы.) Лишь много позже, когда родилась тенденция к разделу квартир, к мельчению их на отдельные жилые ячейки, а также когда начали действовать лифты (еще позднее), парадные двери и лестницы снова приобрели преимущество перед черными. Но, повторяю, это произошло через десятки лет, то есть в фантастически-далекие в перспективе, поистине грядущие времена.
Днем и черная лестница была вполне сносной для хождения, если ноги еще не отказались носить человека. Сравнительно светло, стекла в редких, мутных, три года не мытых окошках, как ни странно, но целы, ступени не обледенели, ибо водопровод в доме действует, воду не надо носить с Невы, как в некоторых невезучих жилищах, где комендант оказался безголовым или безруким и не сумел навести революционный порядок. Да, да, революция — это не обязательно беспорядок, как думал когда-то Веточка.
Итак, лестница. Что, если пройти по ней не до бельэтажа, а до мансарды? Взглянуть, в каком состоянии перила, — ведь они тянутся на протяжении десяти маршей. Удивятся — зачем это он поперся наверх? Ну, можно сослаться на рассеянность: мол, случайно проскочил…
Едва Веточка успел подняться на один лишний марш, как ощутил спиной и затылком, что спутники остановились. Он оглянулся: так и есть, помнят, черти! Стоят перед дверью в его квартиру и пялятся на него (вверх), задрав головы… А, собственно, что тянуть? Здесь и высказать свою деловую просьбу и вместе проверить ее техническую выполнимость. На лестнице сейчас пусто, они сориентируются, пока светло, внимательно осмотрят арену будущих действий, — потом придется орудовать в темноте со свечкой. А что делать? Днем в любую минуту любая дверь может открыться, и жильцы увидят, чем они заняты. Объяснять будет поздно, и бежать среди бела дня труднее, а свечку задул — и драла!
Так что ж, говорить или нет?
«Ма́ком!» — грустно подумал Веточка, даже не просмаковав это недавно услышанное вместительное словцо, означавшее: «Не пройдет номер» или: «Накося — выкуси!» В данном случае оно означало: нет, не получится здесь импровизированная беседа — неподходящая обстановка… не поймут, не оценят… придется, как видно, потолковать дома, за рюмочкой… Итак, в дом, в дом, греться!
«Черт! — с досадой соображал Веточка, спускаясь к ожидавшим его на площадке приятелям. — В кабинете мороз, печка сегодня не топлена… Ничего, нагреется. Мы еще испытаем райское блаженство. И — поймем друг друга!»
— Господа! — решительно сказал Веточка, широким жестом вынимая из кармана ключ. — Прошу ко мне!
Но на пути в рай их подстерегала адская неожиданность. Когда Веточка открыл дверь и вежливо пропустил друзей вперед, а они недоверчиво вступили в полумрак кухни, окна которой для тепла были больше чем наполовину завешаны какими-то тряпками, из квартирных недр появились две женские фигуры. Одна из них была вдова дворника, другая — Кармен с «Лаферма». Они не терпели друг дружку, дворничиха всегда старалась подловить Кармен в тот момент, когда та впускала к себе своих разнообразных Хозе, разнообразных по возрасту и по социальному положению, хотя, казалось бы, революция уравняла подавляющее большинство граждан. Взаимная неприязнь подогревалась тем, что Кармен была чуть не вдвое младше и жила сытнее и веселее.