В это февральское утро Веточка дольше обычного валялся на старом, вытертом до рыжести кожаном диване, покрытом темной камчатой скатертью, оставлявшей узоры на спине и боках: от крахмальных белоснежных простынь в силу понятных причин пришлось отказаться; кровать с пружинным и волосяным матрацем он давно загнал. («Загнать», «загнал» — чу́дные же слова! Современная лексика, к которой Веточка не только привык, но даже слегка увлекся, тоже в какой-то мере приобщила его к советской действительности.) Наслаждаясь заслуженным отдыхом, он старался думать о чем-нибудь сравнительно приятном и отвлеченном. Например, человечество… Большевики пытаются социально переустроить мир и, надо признать, немало на этом пути преуспели. Кто был никем, тот если не стал всем, то все же кое-чем. Взять хотя бы уплотнение квартиры. На равных правах с ним (ох, не на бо́льших ли!) поселился в ней простой люд. Рядом с кабинетом, в бывшей родительской спальне, живет кустарь-жестяник. Одного грома и звона от него вагон, но зато он склепал для Веточки отличную буржуйку и взял за нее по-соседски, по-божески. Кто-то удачно окрестил эту капризную печурку строкой из романса: «Не уходи, побудь со мною!» И верно, оставишь ее без присмотра — погаснет или натворит беды.
Пойдем дальше. В гостиной разместилась семья бывшего дворника, убитого еще на германском фронте. Дворников редко призывали на военную службу, — ни для кого не секрет, что в свое царское время они должны были помогать полиции, а то и охранке. Значит, этот не зарекомендовал себя на мирной стезе, что невольно придавало ему симпатии в глазах либерала Веточки. Впрочем, у вдовы дворника характер типичной ведьмы.
Ну и, наконец, в столовой живет таинственная Кармен. Почему Кармен и почему таинственная? Потому что эту бывшую работницу с бывшего «Лаферма» (табачная фабрика на углу 9-й линии и Среднего проспекта) чаще видят ее многочисленные Хозе, которым Веточка уже не раз открывал дверь на условный стук с лестницы, чем обитатели квартиры. Даже дворничиха о ней знает только, что она отправила в деревню своих детей, а от кого дети, был ли у нее когда-нибудь муж — решительно никому не известно.
Что касается остальных комнат — бывшей детской, принадлежавшей некогда самому Веточке, каморки для прислуги и второй спальни, где раньше жила вдовая тетка, то сейчас там никто не живет, и комнаты заперты домовым комитетом. Почему они не оставлены за Веточкой — неясно. Очевидно, чтобы не воображал себя барином. Ну и правильно, зачем они ему?
Социальное переустройство идет, это бесспорно; материальное раскрепощение — налицо, это все видят, а вот как обстоит с раскрепощением духовным? Обретена ли духовная свобода? В каком-то смысле — да: люди чувствуют себя независимее, не обязаны делать то, что подчас вынужденно делали раньше, например ходить в церковь. Правда, вместо старой религии пришла новая, Марксова, но сейчас Веточку занимает другое.
Скажем, можно бы считать, что он, как и многие-многие подобные ему, счастлив уж тем, что сыт и не отягощен лишними заботами. И все же его иногда тревожила мысль о неполноценности такого упрощенно-физического счастья. Что тут можно изменить? Ведь истинный руссоизм, несмотря на содержащийся в нем призыв к простоте, близости к земле, земной плоти, это — мышление, работа мозга, а не живота и не икроножных мышц. Можно жить и без мыслей, безусловно можно, — это уж проверено, — но Веточка презрел бы себя навеки, если бы не восстановил и не обогатил свои умственные способности.
Впрочем, само опрощение быта дало определенный плюс для работы мысли. Правда, трудно стало добывать хлеб и дрова, керосин и сало, то есть самое насущное для поддержания жизни, но зато исчезла потребность в комфорте, в вещах и предметах, недавно казавшихся совершенно необходимыми для культурного человека. Стоит вспомнить, сколько времени отнимал утренний туалет, начиная от ванны и заканчивая вдеванием запонок в белокаменные манжеты. Недаром Толстой в «Воскресении» посвятил туалету Нехлюдова чуть не целую главу. Небось в Сибири, следуя за Катюшей на каторгу, Нехлюдов значительно упростил это дело! Так и Веточка нынче: натянул штаны, вскочил в валенки, нахлобучил ватник — и готов к бытию.