Не хочется мне называть моего тезку и сверстника культуртрегером. Слишком п р е ж н е е это слово. Маячат за ним какие-то лоскутки филантропии от нечего делать. А нового слова, слова с новым смыслом — нет. Коршунов не считает свою деятельность хождением в народ. Он за несколько кочевых месяцев так сжился с перелетным погостом, что, пожалуй, можно принять его скорее за лопаря, обретшего культуру и не потерявшего национальную непосредственность натуры, чем за городского, коренного русского рабочего, пришедшего в тундру цивилизовать кочевников. Вот тебе и внешность средневекового проповедника.
И все-таки, все-таки думается, что кроме всего он еще и романтик! Чуть-чуть, да романтик… Потому и под стать ему дикая Кольская природа.
Кстати, он обмолвился, что хотел бы сам написать о Вороньем погосте очерк и прислать в Ленинград. Оттого, может быть, я и счел за лучшее воздержаться писать о нем и его колхозе подробнее. Подождем, сам напишет.
Кольские комары его дольше кусали.
Снова Мурманск. Снова — около Колы…
Мурманская гостиница, одержимая сквозняками, номер с окном на залив, на порт, на вокзал, портьеры, тяжелые и плотные, как театральный занавес, — снова все это было к нашим услугам.
Ровно сутки мы приводили себя в порядок, себя и наши черновые записи, а в самом начале следующих суток, в первом часу ночи, нам позвонили из морского контроля и предложили — не хотим ли мы через полчаса выехать в Александровск: «Через полчаса! Бот биологической станции уходит через полчаса! Ровно через полчаса! Если хотите успеть…» Через десять минут мы бежали уже по ночному Мурманску в порт.
Ночной Мурманск не отличается от дневного: то же солнце, тот же песок. Ох, этот песок! Видеть и осязать его, задыхаться от него и чихать, отлично зная однако, что ты не на юге, а в самом северном городе. На улицах песок, на территории порта песок, тут песок, там песок… Будка морского контроля стоит на песке, дом управления портом построен на песке.
Но пройдя будку морского контроля, пройдя от нее сто шагов в глубь порта, оказываешься совершенно в иной стихии: здесь господствует дерево. Идешь по дереву, дышишь деревом, пугаешься дерева, ибо над головой висят и качаются на цепях и на тросах подъемных кранов связки бревен — вязанки весом в тонны и тонны.
Панически шарахаешься от этих вязанок в первый час пребывания в порту, через час слегка привыкаешь и прыжки в сторону становятся менее судорожными — делаешь лишь уклончивые полшага, вместе с тем зорко присматриваясь к качающемуся над головой деревянному грузу, а к концу дня так осваиваешься и смелеешь, что гуляешь под этими тоннами без малейшей тревоги за голову, словно она у тебя тоже деревянная.
Все эти стадии обвыкания мы прошли еще в самом начале нашей мурманской жизни, месяц назад, и сейчас вели себя привольно и резво. За пару минут мы пронеслись вдоль всей линии причала, мимо черных бортов девяти лесовозов — голландских, норвежских, германских, английских и датских, — торопившихся погрузить лес и уйти, уступив свое место в причальном ковше десятку других иностранцев, стоявших пока в очереди на рейде.
Скоро Мурманский порт расширится, в нем оборудуют новые причалы, скоро очереди на рейде не будет; пока же приходится всем этим одинаково грязным, дымящим, сумрачным лесовозам терпеливо ждать. Ничего не поделаешь, доски-то ведь нужны родной Дании, оголенные от коры метровые круглые чурки (баланс) позарез нужны милой, уютной, но почти безлесной Голландии. Неприязнь, непривычка к русским очередям побеждены выгодой и необходимостью. Запах русской сосны и русской осины стелется по всему миру. Мы гордимся тем, что вдыхали конденсат этого запаха в Мурманске.
В час ночи мы покинули Мурманский порт: снова Кольский залив, как широкая река, понес нас к океану.
Наш бот был старинного склада, большой, неуклюжий. Но для нас, пассажиров, он представлял некоторые удобства: его кубрик порадовал нас своей вместительностью, когда мы, озябнув на палубе, спустились вниз познакомиться с капитаном. Машину на этом судне нам аттестовали как полуразвалину. Вдруг шторм, и вдруг станет машина! Впрочем, нас успокоили, сообщив, что киль этого бота достаточно тяжел — пятьсот пудов, — стало быть, судно отличается отменной остойчивостью (не путать с сухопутной устойчивостью).
В Александровск мы прибыли в пять утра. Бот был тихоходный, 60 километров смог покрыть лишь за четыре часа. С чувством блаженного узнавания, повторения наизусть, мы увидели опять Кольское устье, выход в открытое море, седоватый в тумане остров Седоватый, грозно-лиловые скалы материка на восточном его повороте к Кильдинскому проливу, серый западный берег, неширокий вход в тихую, умиротворенную Екатерининскую гавань.