Начальник был прежде профессиональным кондитером, работал в Твери. В 1927 году оказался безработным и вздумал махнуть в Мурманск, где открывалась тогда, как ему сообщила одна знакомая, большая кондитерская фабрика. Кондитерской в Мурманске не было еще и в проекте, и тверяк, очутившись за Полярным кругом без гроша в кармане, поступил простым милиционером в мурманский административный отдел. Погодя его назначили участковым в Териберку. А нынче, в порядке выдвижения, послали на милицейские курсы по повышению квалификации в Ленинград и оттуда опять в Териберку, уже начальником районной милиции. Бывший кондитер теперь — гроза хулиганов, всех возможных и настоящих преступников Восточного Мурмана.
…Заснуть оказалось нелегко и после беседы. Клопы! Ничуть не стесняясь полуночного солнца, они звучно шлепались на меня с дощатого потолка. Я стряхивал их на пол, беспомощно озираясь на соседа. Он улыбнулся и философски промолвил:
— Клопы у нас крупные, что лапти. — Затем, как бы извиняясь, промолвил: — А что делать? Химсредств нет. Хоть из нагана по ним стреляй!
Я нерешительно предложил:
— Может, посидим на бережку?
Начальник милиции охотно согласился. Встал, оделся, снял с гвоздика свою потрепанную океанскими ветрами фуражку с черной тульей и красным околышем, что так мирно гармонировала с расшитым черными и красными узорами тверским полотенцем, висевшим на том же гвоздике, и мы отправились.
Долго сидели мы на захолодевшем ночном песке и любовались северной ночью. Природа вокруг нас и в самом деле была волшебной. Таким представляется нам, земным жителям, пейзаж на луне: темные рельефы, массивы, напоминающие по форме застывшие волны, страшные мертвые впадины, резкие тени, ни деревца, ни былинки кругом, — и безлюдье.
Впрочем, нет, не похоже. Во-первых, присутствует, живет море, отнюдь не лунное, Не условное, не застывшее. Во-вторых — чайки над морем.
Действительно, чайки, казалось, усердней обычного крутились над самой водой. Но — мало ли почему вьются чайки, это их привычное дело! Впрочем, мы не успели поразмышлять и порассуждать по этому поводу, как вдруг увидали, что на соседней отмели появились люди, а через несколько минут оттуда спешно отчалил карбас. На мой вопросительный взгляд начальник ответил, что, наверно, к берегам подошла мойва, что люди на отмели — это наживочная команда, а карбас пошел в становище сообщить всем рыбакам о появлении мойвы.
Как бы в подтверждение его слов начали торопливо съезжаться к отмели карбасы, рыбаки мгновенно забрасывали невода в воду, один из них оставался на карбасе и шестом прижимал ко дну мотню невода, а остальные высаживались на берег и — тянули. Да, я мог наблюдать, как северные рыбаки тянут тони, и, каюсь, это произвело на меня большее впечатление, чем лов трески, в котором я недавно участвовал: тони были горячее.
Когда вывернулась из-за мыска, спеша как на пожар, моторная ёла колхоза «Красная Армия», к корме которой прицепились в большом карбасе все колхозники, когда, оторвавшись от борта ёлы, карбас кинул в море невод и высадил колхозников на наш берег, когда с криком, с неистовой, счастливой, счастливившей всех и вся руганью колхозники схватились за снасти и потащили на берег огромнейший невод, — тогда мы с начальником милиции не смогли уже только наблюдать: мы так же пылко схватились за мокрые рыбацкие снасти.
Задыхаясь, крича несуразицу, я тащил вместе со всеми, обжигая ладони скользкой веревкой, и был неизъяснимо рад, когда мы загребли нашим неводом в один прием уйму рыбы. Всех больше!
То была сельдь.
Да, начальник милиции немного ошибся в своих догадках: к берегам подошла не мойва, не наживка для яруса, а сельдь. Молодая, серебряная, с отливающими зеленым золотом спинками, нежная, жирная сельдь.
Все обстоятельства сулили богатый улов. Десятки тонн сельди в одну ночь, за каких-нибудь два-три часа.
На отмель сбежалось все население Териберки от мала до велика — помогали, мешали, орали, тащили рыбу в корзинах, в ведрах, в кастрюлях, в фуражках, в подолах; каждый по мере своей смекалки тащил малую толику рыбы к себе домой: все равно же это была брошенная рыба, она засыпала на отмели, вывалившись из невода мимо карбаса, ее не успевали подбирать рыбаки, торопясь вновь и вновь забрасывать невод.
Нагруженные выше предела карбасы тяжело уходили в глубь Лодейной губы на консервный завод. Трюм ёлы «Красной Армии» был тоже полон, — ёла торжественно отправлялась на завод.
Но страда продолжалась.
Сельди в море не убывало. Серебряными стежками шила сельдь поверхность моря, выпрыгивая из воды вкось, — в этом была особая привлекательность и для людей и для чаек: люди угадывали по скачущей сельди — в этом месте стоит большой косяк рыбы, густая масса, крутая уха, которую не провернуть не то что ложкой, но и веслом; а чайки, давно успевшие набить до отказа зобы, хватали летающих этих селедок и продолжали глотать и глотать их с неутомимой жадностью.