Многолюдность, всеобщее оживление, страстные выкрики, сновавшие взад и вперед лодки, задорный смех — вся эта веселая суматоха в ночи, освещенная словно бы искусственным, незакатным солнцем, казалась нарочно устроенным в ночь на 8 июля мурманским карнавалом.
Обсыпанные с головы до ног карнавальными блестками рыбьей чешуи, мы уже два часа метались вдоль берега, перескакивали через чужие снасти, жадно тянули свои, путаясь временами от нетерпения и азарта.
Это был настоящий сельдяной карнавал, больше не с чем его сравнить!
Но вот пришло первое разочарование, и жаркое наше усердие охладилось: карбасы вернулись с консервного завода не разгруженные — завод не может принять сельдь…
Общее возмущение:
— Как не может? Почему не может?
— Директор отказал.
У всех опустились руки. Куда девать сельдь? Через десять часов она стухнет. Именно потому, что она нежная, жирная…
Мы с начальником милиции были разобижены и ушли раньше других домой спать. Мы так устали, что и клопы нам не могли помешать.
Утром я поспешил на консервный завод. На директора я сердился, но втайне желал, чтобы он сумел оправдаться. И он оправдался: завод был сполна загружен треской — никто не ожидал нашествия сельди, — возможности же у териберского завода малы.
— Что теперь рыбаки станут делать с сельдью? Выбрасывать в море чайкам?
Директор захохотал, прикрывая рот консервной банкой:
— А хотя бы и так… Шучу! Сельдь увезли в Гаврилово. Три часа пути. Засолят, не бойтесь.
— Засолят? Серьезно? А я считал — теперь нашей сельди крышка!
И прикрывшись тоже консервной банкой, я сделал вид, что захохотал над своей обмолвкой: уж очень велик был контраст между ночным карнавалом и дневной явью. От директора мне звонить в Гаврилово и проверять было неудобно, я позвонил из сельсовета и лишь тогда успокоился: сельдь спасена. Может, испробую этот улов когда-нибудь в Ленинграде!
По виду — ни моложе, ни старше своего возраста, что встречается, как ни странно, не так уж часто.
Двадцать три года. Высок, чуть сутул. Длинные ноги и узкая талия. Темноволос. Широко расставленные глаза, очень внимательный, порой даже пронизывающий взгляд. Тонкое птичье лицо словно оттенено — словно бы рясой! — черной сатиновой косовороткой.
Страстная эта внешность средневекового проповедника явно противоречит его профессии: Леонид Иванович Коршунов — мурманский грузчик. Может, из-за этого несоответствия он и ушел так легко от шума и пестролюдия порта — в глушь Кольской тундры?
Отгоняю вздорную мысль и чересчур произвольные сравнения.
Леонид Коршунов, мой тезка, ровесник и, очевидно, во многом единомышленник, — прошлой зимой еще грузчик, теперь председатель лопарского погоста, — сидит перед костром у входа в свою вежу, жарит на сковородке треску. Подле, в дымной тени, примостились четыре лопаря, играют в домино.
Этнографический пейзаж и жанр…
Позади и с боков — голые каменистые горы. Впереди — горный берег реки, километром ниже впадающей в океан, семью километрами выше — гремящей териберским падуном, где весной рыбаки ловят семгу. Мы — в закрытой от ветра зеленой лощине. Пять насквозь прокопченных, цыганского вида палаток — это летние вежи. Три шалаша, обложенные дерном по сучьям, — это тоже вежи, но зимние, иначе — куваксы. Высокие, узкие, крепко и грубо сбитые сани — нарты. Их полозья изодраны: месяц назад на них ехали через тундру и, что самое трудное, переваливали через гранитные, почти уж бесснежные летние горы.
Все это вместе — вежи, куваксы, нарты — часть кочующего погоста. Погост — лопарская деревня.
Лохматые черные псы (опять же цыганского вида) бессменно ходят на карауле. Вот сию минуту один из них подошел ко мне и равнодушно куснул слегка за икру. Мне не больно, я вопросительно смотрю на Коршунова: всегда ли так безобидно кусаются их собаки?
А пес уже направился к игрокам и, неловко ласкаясь, свалил на землю все костяшки домино. Какой шум тогда поднялся! Игроки переполошились, как дети. Вскочили, поскидывали зачем-то шапки наземь, все враз заорали и принялись тузить собак.
Мы с предсельсовета хохотали над происшествием, забыв про свою треску: тонкие ее ломтики дымились на раскаленной сковороде, закручиваясь, как береста.
Но хватит смеяться, пора завтракать:
— Двенадцать часов.
— Ночи? — Я так привык к здешней «ночи»…
— Нет, дня. Сейчас ровно полдень.
Мы пригласили к «столу» обиженных игроков. Пьем чай, едим треску. Коршунов мне рассказывает подробности своего приезда к лопарям для советской, колхозной и культурной работы.