— Ленинградский студент, — сказал Михей очень веско и определенно, и попробовал укрупнить свою складочку возле правого угла рта. Складка, он чувствовал, осталась такой же мизерной, зато укрупнилось что-то другое.
Другое это — было паузой.
Пауза укрупнилась до пятиминутных строгих размеров: иностранец развязывал сак и готовил постели — себе и жене.
Через пять минут он сказал одно слово:
— Спать!
И жена сразу проснулась. Продолжая сидеть на койке, она сняла плед с колен, поправила загнувшийся край плаща, улыбнулась Михею и мужу, прищурясь поглядела на лампочку и стерла тыльной стороной согнутой милой ладони милую тень с милой щеки. На этом она успокоилась и опять было задремала.
Тогда:
— Спать! — сказал муж вторично и, повернувшись к Михею, любезно прибавил: — У русских есть много прекрасных пословиц относительно сна. Например: утро вечера мудренее. Будем спать!
— Будем спать, — согласился Михей.
— Да, да… — улыбнулась жена коммерсанта и послушно открыла глаза. — Спать! — Она окончательно пробудилась.
Стали укладываться.
Койки в кубрике с трех сторон окружали стол. Коммерсант лег на нижней койке справа от входа, жена — на другой нижней койке слева. Михей лег напротив входа.
Бот слыл тихоходным, до устья залива предстояло плыть еще часа три. Стало быть, три часа спать. Дальше нельзя спать: нужно подняться на палубу — смотреть на грозно-лиловые скалы материка на восточном угловом повороте к Кильдинскому проливу, на серый западный берег, на вход в неширокую Екатерининскую гавань, на мелкую перейму, отделяющую Екатерининский остров от материка, на седоватый в тумане остров Седоватый, — на все.
Океан! Через три часа океан.
А пока: моторчик постукивал далеко-далеко, в кормовой части бота; в кубрике лампа мигала, гудела чуть; у Михея от вчерашней усталости, от дневного сегодняшнего беспокойства ныли ноги: нытье это было столь ощутимо, что Михею казалось, будто он его слышит ухом, как слышит гуденье (быть может, отсюда и пошло народное выражение: «ноги гудут»?).
Все это можно было условно назвать тишиной.
Прошло пять минут такой тишины.
Иностранец лежал, не мигая смотрел в книжку, иностранка спала, Михей думал.
Михей думал об иностранке.
Ровно через пять минут мысль его оборвал жест иностранца. Впрочем, жест был покойный, привычный: коммерсант всего только отложил книгу. Отложил, готовясь, быть может, заснуть.
Непосредственно за этим коммерсант произвел другое действие: он засвистал. Да, Михей услыхал — свист.
Не вздох, не зевок, не храп, не носовой, наконец, свист — нет, это был громкий искусный художественный свист, с толком произведенный губами. Глаза коммерсанта были открыты, не мигая он смотрел в никуда. Он не спал.
Он вновь посвистал на особый манер, точно выговаривая этим свистом слово «утиль», точно называя удивительное чье-то имя — Утиль.
— У-ти-иль!.. У-ти-иль!..
«Странное имя, — подумал Михей и скосил глаза. — Странное имя! Утиль! Зачем он свистит?»
— У-ти-иль! У-ти-иль!
Свист повторился четыре раза. После четвертого громкого свиста Михей увидел:
Симпатичная иностранка проснулась, приподнялась на своей койке, сбросила с себя пледы и сошла на пол. Улыбающаяся, как бы в гипнотическом сне, она медленно подошла к койке мужа, нагнулась и милыми сонными губами поцеловала его. Поцеловала его — Михей ясно видел, — поцеловала мужа в тот самый шрам, похожий на крупную складку, в ту самую складку, похожую на шрам.
Михей видел. Михей думал:
«Одно из двух. Или действительно коммерсант ее гипнотизирует и она сейчас никого и ничего, кроме складочки на щеке мужа, не видит, или супруги уверены в том, что он, Михей, спит».
Далеко-далеко моторчик постукивал, здесь в кубрике лампа убогой жести гудела чуть, и гудели Михеевы кости.
Женщина выпрямилась, повернулась лицом к столу, к лампе, и отошла от койки, направляясь в свой угол. Замедлив шаг, она выросла над столом, крупная покойная женщина, полминуты назад поцеловавшая мужа. Тень ее поднималась по лесенке к люку. Женщина и ее тень шли в разные стороны под углом.
Михей не хотел смотреть на ее освещенное снизу лицо, на медиумические ее (кто знает?..) руки.
Но вот она нагибается, — Михей смотрит искоса и, хотя искоса, но Михей ясно видит, — нагибается женщина не над койкой мужа на этот раз, а посреди кубрика, зайдя за стол, и шарит рукой по полу. Выпрямляется, шурша макинтошем, и кладет на стол — положила — подвинула ближе к середине стола, к лампе, — что? — Михей смотрит, уже не искоса, прямо. Михей ясно видит. На пестрой бело-синей клеенке вещица эта почти неприметна, но Михей разглядел ее лучше, чем у себя на ладони. Это — оброненная им, потерянная четверть часа назад, перед сном, бело-синяя тубочка хлородонта.
Теория о гипнозе проваливается.
«Ай да медиум! — смеется Михей про себя. — Не видит, говоришь, ничего, кроме шрама!»
Гипнотическая теория провалилась.
Женщина повернулась открытым для света, для взгляда, лицом к Михею и говорит, мило коверкая букву «х»:
— Клородонт… Это ваш клородонт?
— Мой, — отвечает послушно Михей, — это мой.
Наступает условная тишина.