Шуршит макинтош, шуршат пледы, женщина укладывается спать.
— Благодарю вас, — говорит Михей через три минуты.
Молчание.
— Благодарю вас, — говорит Михей, спустя еще минуту.
Молчание. Ну, конечно, женщина уже спит. Она не дождалась его благодарности.
Михей не спит. Михей думает:
«Она видела, что я не сплю. Что это значит? Стало быть, это — культурная заграничная привычка: прощаться перед сном с мужем, где бы то ни было и никого не стесняясь? Да, очень просто».
Михей не спит.
Ночь. Опять лампа, моторчик, опять гудут ноги. Ночь: люк закрыт, в кубрике подобие ночи. Наверху, по доскам, прошлись казенные сапоги капитана. Ать-два. Шаги выпали из общего темпа — миганья лампы, моторчика, гуда Михеевых ног.
Ать-два. — Сапоги прошагали обратно к штурвальной будке. — Ать-два.
Тишина.
Нарушает тишину мысль:
«Чертов буржуй!»
И опять тишина. Сон.
Почему не спит он, Михей? Он мог бы давно уже спать. Спать не хуже этого чертова коммерсанта. Коммерсант давно спит. Михей мог бы давно уже спать не хуже. Но Михей не спит. А коммерсант спит.
Коммерсант видит сон:
Ответственные стоят на ките. Их пятеро. Представляют четыре хозяйственных организации города.
Вокруг туши расположились прочие участники торжества. У хвоста — отряд пионеров, у головы — военный оркестр. Раздутые в неподвижности щеки у трубачей — ужасают. Мальчик барабанит, как вкопанный.
Ответственные соответственно улыбаются, взявшись за руки. «А ля макинтош! — как говорит Михей. — А ля макинтош!»
— Нет, киты на ките, — говорит коммерсант. — Это я «а ля макинтош», а они — киты на ките.
— Макинтош, — возражает Михей.
— Киты на ките, — говорит коммерсант. — Они — киты на ките, а я — европеец, смеюсь над ними. Киты на ките.
«Не надо ему противоречить, — думает Михей, — а то он проснется».
«А почему не надо? — думает Михей. — Почему нужно, чтобы коммерсант не проснулся?»
«А попробую я, — думает Михей, — сам заснуть», — и хочет взглянуть на ручные часы, много ли ему осталось поспать до Кольского устья.
Но вместо того чтобы пробовать заснуть, и вместо того чтобы смотреть на часы, Михей вдруг начинает свистеть. Свистеть, как свистел тогда коммерсант. Имитировать этот громкий, художественный, с толком произведенный губами свист:
— У-ти-иль!
И еще раз:
— У-ти-и-иль!
И пугается. Стоп.
Полминуты тишины. Лампа, моторчик.
Еще полминуты.
«Ничего, ничего, — начинает успокаивать себя Михей, — все в порядке. Свистни еще раз, Михей. Свистни. Не бойся. Больше естественности и громче. Свистни. Она проснется. Она подойдет к тебе и поцелует тебя, Михей. Свистни! Она придет, будь уверен, со сна она не различит коек. Сонная, она пойдет на манок, по направлению свиста. Ну, свистни, Михей!»
Михей свистит.
— У-ти-иль! — свистит он. — У-ти-и-иль!
И еще раз:
— У-ти-иль!
Тишина.
«Еще раз, еще раз, — думает он, — свист уже прошел в ее сон. Она уже думает во сне: посвисти мне еще раз; посвисти мне — и я проснусь; ну, посвисти мне…»
Михей свистит.
— У-ти-иль! — свистит он. — У-ти-и-иль!
Кончилась тишина: шуршит макинтош. Михей взглядывает на койку коммерсанта: там все тихо, спокойно. Шуршит ее макинтош. Она приподнимается, сонная, на локтях, она выпростала одну руку из-под пледов и стирает ладонью тень со щеки. Милую тень с мягкой щеки. Глаза ее еще закрыты, блаженно закрыты («…и хорошо, что закрыты»).
Михей свистит.
— У-ти-иль! — свистит он.
Она скидывает с себя пледы, садится на койке.
«Милая-милая! Подойди, Утиль! Подойди, Утиль! Сейчас подойдет…»
— У-ти-иль! — старается Михей. — У-ти-иль!
Он не смотрит на ее койку. Он свистит и закрывает глаза. Потом открывает и взглядывает на стол.
На столе лежит хлородонт — бело-синяя туба.
На секунду он видит ее, эту тубу, яркую, как сигнал.
И вдруг замечает, продолжая свистеть с увлечением: свистит он сейчас — черт знает что!..
…Вместо слова «утиль», вместо имени миссис Утиль, он начал высвистывать… мотив «Яблочка»…
Случилось невероятное. Он еще всего не осмысливает. Но это невероятное продолжается. В самом деле. Это не сон.
Он свистит. Он свистит громче и громче:
— Э-эх, я-блоч-ко, ку-ды ко-тишь-ся… У-у-ти-и-и… у-у-ти-и-и… У-у-ти… У-у-ти-и…
Невероятное продолжается. Это не сон.
Он чувствует, что не может остановиться, он чувствует, что мотив идет, подступает… Проклятый, любимый… черт знает… любимый мотив! Катится — котится — прямо из сердца…
— …у-па-де-ешь… про-па-де-ешь… не во-ро-о-тишь-ся!
Это не сон. На столе лежит бело-синяя туба.
Последним усилием он обрывает… Он обрывает «Яблочко» и хочет заставить себя опять свистеть имя Утиль, звать Утиль…
На столе лежит туба.
Михей оборвал.
Полминуты тишины. Общего темпа — лампы, моторчика. Тишина.
И — тишину прорезает визг. Вульгарнейший в мире женский визг.
Визжит женщина, похожая на идеальную жену профессора. Визжит, как купчиха… Милая, с усталым лицом… Приспособленная, чтобы смягчать… чтобы оберегать…
Визжит жена коммерсанта.
У Михея заходится сердце. Сердце Михея выпало из общего темпа.
Визжит буржуазка.
Михей с грохотом прыгает с койки.
Визжит буржуазка. Визжит и рвет пледы.
Страшно ударив по столу кулаком, Михей выбегает из кубрика: лесенка, люк.
Лесенка. Люк. Воздух.