Он вытащил из рабочей сумки коловорот. Две минуты будет вгрызаться коловорот в древесину столба, после чего спрячется снова в сумку, а в свежее деревянное гнездо, сыплющее опилками, пахнущее смолой, будет завинчен крюк изолятора, звенящего фарфоровой юбочкой.
Старший пристегнулся цепью. Обе руки его освободились.
Младший внизу следил за его движениями, следил внимательно, хотя работа эта ему уже известна во всех деталях. Наблюдал ее много раз, но сам наверху еще не был, полезет сегодня впервые.
Но что старший медлит? Все смотрит на вытянутую по прямой цепочку столбов, любуется этой цепочкой, бегущей по зелени огородов, с наслаждением дышит притом полной грудью и всеми порами тела и медлит…
Но вот закричал, оживившись:
— Смотри, смотри!
Мальчик и без того сверхвнимательно смотрит, готовый изучать по всем правилам НОТа несложные действия, но ведь действий-то нет!
— Куда ты глядишь? — кричит старший. — Вон туда гляди… туда, за забор!
Младший послушно переводит туда взгляд.
— Видишь? — говорит сверху старший. — Репей за забором растет… Огромнейший, братец мой, куст репья. Видишь?
— Ну и что? — с удивлением вопрошает младший.
— Под осень знаешь что будет? Щеглы прилетят на репей, весь куст облепят. Семечки станут лущить, они это знаешь как любят. Налетит щеглов туча тучей. Видал миндал?
— Видал, — говорит младший, переступая с ноги на ногу.
С минуту молчат. Старший опять начинает куда-то всматриваться.
— Э-э! — кричит радостно. — Легки на помине! Уж не они ли летят?
Он делает руки козырьком от солнца и отваливается назад, чтобы удобнее было наблюдать стайку птичек, летящую высоко над огородом.
— Нет, щеглы так не летают. Да и не время, — говорит старший разочарованно, но на всякий случай все еще всматривается в сияющее небо. Он отваливается до отказа на всю длину предохранительной цепи.
«Цепь не лопнула бы», — хочет предупредить младший, но предпочитает молчать, так как знает, что старший ответит небрежно, рассеянно, как ответил на замечание о шатающемся столбе: «Плевать!» И он вправе ответить так, он опытный, он изучил все повадки столбов, проводов, инструментов, когтей, цепи — он с т а р ш и й, он может небрежничать и поплевывать.
…И цепь лопнула.
Младший услышал железный лязг и фарфоровый теньк и увидел неестественный дикий размах откинувшегося назад крупного туловища: едва успел увернуться от попадавших из открывшейся сумки старшего инструментов.
И вот старший уже висит вниз головой, извернувшиеся когти поддерживают его кое-как на столбе, сразу набрякшее его лицо с нацелившимся вниз большим лбом страшно, — кепка слетела, блуза задралась, обрывки цепи и связка изоляторов болтались у пояса, руки судорожно устремлялись вверх, машинально цепляясь за складки штанов, все туловище бессильно вздрагивало.
Старший хрипит.
«Сломал ноги! — мелькало в голове младшего. — Лодыжки вывернул? Что делать? Бежать за лестницей, за людьми?..»
До людей далеко, надо делать что-то немедленно, сию же секунду, — ведь человек гибнет!
Нащупав в сумке веревку, мальчик прыгнул к столбу, молниеносно привязал к ногам когти и — раз, раз — полез… Некогда было и просмаковать начало подъема — полез, точно век лазал!
Долез до старшего, лицо того все еще было искажено болью, испугом, шевелил он губами, как умирающий, порываясь что-то сказать.
Но слушать его было некогда; придерживаясь одной рукой за столб, младший живо продернул под кушак старшего веревку и полез с нею выше, стараясь не задеть своими когтями ноги и когти старшего. Добрался до верхушки, пристегнулся цепью, вынул коловорот, запустил его в столб — через две минуты гнездо было высверлено. Отвязал от связки один крюк с изолятором и стал ввинчивать в столб, в гнездо.
Ввинтил накрепко, накинул на крюк двойную веревку, продернутую через кушак висельника, слегка натянул, обернул ее вокруг столба несколько раз, продолжая держать в руке и натягивать, вынул другой рукой нож из сумки и, нагнувшись, осторожно обрезал тугие ремни, прикреплявшие когти к ногам старшего. Тело встряхнулось и — повисло на веревке. Ноги были свободны от когтей, а когти свободны от ног — когти полетели вниз.
На один только миг младший струсил — веревка не выдержит! — в ту секунду, когда он обрезал ремни.
Веревка выдержала. Тело перекачнулось ногами вниз, ожило, замахало руками, — и вот уже живой старший висит рядышком, как и надлежит висеть на веревке привязанному к поясу — головой вверх, к небу, и уже тянется повеселевшим лицом к младшему. Понимает младший, что тянется старший к нему поцеловать, поблагодарить, понял и говорит (первый раз за всю эту сцену падения и спасения произносятся человеческие слова).
— Да ну, — говорит младший, — чего там.
Затем начинает освобождать веревку.
Медленно скользит веревка по крюку, уступая тяжести. Старший поехал вниз, все еще молча, но уже ободрившись.
Младший решает спросить о главном:
— Как твои ноги? Целы?
— Кажется, целы, — неуверенно отвечает старший. Он уже коснулся ногами земли, но не решается встать и продолжает опускаться, пока не коснулся задом земли; тогда он сел и вытягивает вперед ноги.