— Ну, и что же? — спросил Хозе, ожидая, когда сержант отопьет несколько глотков ответного тоста.
— Она придет сюда.
Хозе захохотал.
— Ну и врешь, Гранро. Чтобы она да зашла в эту дыру!..
Сержант молодцевато расправил грудь, вздернул голову вверх и, оглядев столики, с удовольствием не сказал, а возвестил:
— Да, надо сознаться, здесь дыра, да и очень грязная, очень грязная, говорю я, но все-таки она придет сюда.
Хозе и соседние столики залились хохотом. Они давились хохотом каждый раз, когда взглядывали на багровое лицо сержанта, сплошь покрытое прыщами самой разнообразной формы и величины. Но смех затих и грохот хохота замер, когда, хлопнув дверью, в харчевню вошла женщина.
Сделалось тихо, даже сержант был в оцепенении, видя, что его хвастливые слова исполнились. Все завсегдатаи удивленно уставились на сержанта, с ожиданием следя во все глаза за каждым его движением.
Женщина нерешительно сделала несколько шагов вглубь харчевни.
Дройд, вообще большой любитель женщин, быстро встал и, поклонившись ей, галантно произнес:
— Сударыня, прошу за мой столик.
— Благодарю вас.
И женщина, преследуемая гневными взглядами сержанта, села за столик Дройда.
— Ну? — улыбаясь, прошептал Хозе.
Но сержант оцепенел, он сидел, не сводя глаз с женщины, и только одни пальцы с заплывшими ногтями напряженно сгибались и разгибались.
— Ты проучи этого цилиндроида, — прошептал Хозе, — чтоб он забыл дорогу сюда, в единственно честное место во всем городе. Спроси его документы, и если…
— Я его сейчас распатр-р-роню, — наконец выговорил сержант, грузно поднимаясь с места.
Но как раз в этот момент лакей на столик перед ним поставил бутылку рома и два стакана.
— Это ты требовал? — вопросительно обернулся к Хозе сержант. — Ты смотри, без меня не пей.
— Я не требовал.
Перегнувшись через стол, лакей, обязательно показывая глазами на Дройда, доложил:
— Это они… Подай, говорит, этим симпатичным людям лучшего рома.
— Ах, так. А что ты, каналья, подал? Что? Это, по-твоему, лучший? — загорячился сержант.
— Виноват, это по ошибке, я сейчас.
И лакей, схватив бутылку, скрылся с нею в буфет.
Несколько глотков старого рома удивительно подействовали на сержанта, и в его взглядах, бросаемых на Дройда, не было и тени прежней злобы.
Через минуту они были за столиком Дройда. Дройд пил с ними, чокаясь с женщиной, говорил любезности сержанту и совсем подкупил его, обещав написать о его подвигах целую статью.
Он был весел, он предвкушал сенсацию от своего интервью с Корнелиусом Кроком.
Сержант пил, как бочка, и перед ним Хозе, привыкший здорово пить, казался трезвенником. Дройд делал только вид, что пьет, но зато энергично заказывал напитки.
Как и всегда, вино привело Хозе в грустное настроение, и он вспомнил сцену ухода Аннабель. Сжалось сердце, и он почти почувствовал физическую боль от тоски по невозвратным дням.
«Пить, пить и пить, чтобы свалиться камнем, чтобы ничего не чувствовать, чтобы ничего не представлять, никаких картин, чтобы потушить ревность, чтобы не видать рук, быть может, обнимающих сейчас Аннабель», — скрипнул зубами Хозе и залпом выпил стаканчик рома.
— Гуляй, душа! — заревел сержант. — Пусть знают нас, Хозе, пусть. Сержант Гранро пьет. Ну и что же? Кто имеет против? — Сержант обвел всех пьяным взглядом. — Никто. Кто за?.. Все…
— И воздержавшихся нет, — добавила женщина.
— Пьем — и баста. Пей, Хозе, пей!
Стакан коктейля обжег горло, и по всему телу разлился огонь, ударил в мозг, и Хозе, стукнув кулаком по столу, испугав Дройда, вскочил.
Скрипят брамсели, реи, шканцы,
А капитан поет и пьет,
Команда пляшет. Смерть реве
Под звуки бешеного танца…
Вот-вот корабль ко дну пойдет,
Вот-вот корабль вода зальет…[3]
В голосе Хозе гремел вызов всему, не чувствовалось внутренней приниженности, с лица спала невозмутимая маска конченного человека, и каждая черточка его лица переживала песню.
Даже сержант Гранро перестал пить и в такт ритмически раскачивался, тяжело уставившись на батарею бутылок.
Все в харчевне притихло.
Только на Дройда не подействовала песня: его душа была наглухо заперта в сейфе.
Что ему слова песни-вызова, проникнутые соленым ветром, что ритм, в котором чувствовались вздымающиеся волны бури?
Рослые матросы, сидевшие группой, спаянные океанскими штормами, задумались; их пальцы сжимались в кулаки, и они видели за словами ничего не значащей песни море голов, море рук, по которому, раскачиваемый волнами человеческих жизней, плыл корабль. Не их корабль, нет, корабль, бросивший якорь, корабль, оскорбляющий море разгулом, предсмертной пляской, перед концом, которого не отвратить, но который, быть может, можно еще задержать…
Хозе кончил и устало опустился за стол.
— Хорошая песня, — проворчал матрос, отвечая своим мыслям.
— Скоро будут другие, — тоже отвечая своим, проворчал другой.
А третий и четвертый ничего не сказали и только улыбнулись друг другу. Они не привыкли к песням, они знали дело.
— Ты душу вывернул, Хозе. Эх, жизнь… — начал сержант и не докончил затаенную мысль.
