Позже, когда они лежали вместе в кровати, что само по себе было непривычно, она заметила его напряжение.
– Ты в порядке?
– Джини? – Джордж повернулся к ней, и внезапно она почувствовала его руку на своей груди, робко, почти извиняясь. – Ты не возражаешь, если мы… понимаешь…
Она пыталась не казаться безразличной, но все ее тело противилось. Этот человек стал для нее почти чужим. Она попыталась успокоиться, убеждая себя, что должна помочь ему. В конце концов, он ее муж; разве не этого она ждала, чтобы все вернулось в нормальное русло? Он придвинулся ближе и стал целовать ее лицо, губы. Он пах старостью, на его губах оставался затхлый вкус вина, и она стиснула зубы, чтобы не оттолкнуть его. Она лежала безжизненная, словно одеревеневшая, стараясь почувствовать хоть что-то, кроме отвращения. Он, казалось, ничего не заметил, все кончилось быстро, еще не успев начаться. Она услышала, как он застонал в темноте, и вздохнула с облегчением.
– Спасибо… как хорошо, – сказал он, задыхаясь. – Извини, что так скромно, прошло столько времени. – Он лег на спину, глубоко вздохнув. – Тебе понравилось?
– Чудесно, – проговорила она наконец безучастно, давясь собственной ложью.
– Думаю, все у нас будет хорошо, Джини.
– Что произошло в поезде, Джордж?
– Не знаю… Я смотрел на сельский пейзаж за окном и думал, как красиво, в каком потрясающем мире мы живем. Словно ко мне вернулось зрение; как будто я вижу все это впервые. Не знаю, как объяснить, я в этом не силен, но… последнее время все было так мрачно… жизнь…
Он задремал. Джордж проснулся, как всегда, в пять тридцать, и только тогда Джини смогла заснуть.
Осень шла своим чередом, и Джини поняла, что хочет вернуться в то время, когда болезнь Джорджа породила между ними отчужденность. Потому что Джорджу стало лучше, и он начал требовать внимания своей жены: то, что даже год назад она была бы рада принять и что не выходило за рамки обычного общения между супругами. Но Джини больше не хотела заниматься любовью с Джорджем, как и спать с ним в одной постели. Она не хотела бросать магазин (чего он требовал теперь чуть ли не каждый день), не хотела общаться с местными жителями и ездить с ним в садоводческие магазины выбирать декоративные почвопокровные растения и каменные скульптуры. Она понимала, что поступает неблагоразумно – неужели ее жизнь настолько плоха? – и не теряла надежды, что ее чувства изменятся. А пока Джини, стиснув зубы, старалась убедить себя в том, что можно жить и без надежды на то, что она будет с Рэем. Но эта картина – Рэй, обнимающий девушку, – не выходила у нее из головы, мучила ее, словно была вставлена в огромную рамку и повешена на стену.
– Мне приготовить переднюю спальню для ваших гостей? – спросила Салли.
– Думаю, им больше понравится задняя спальня; она больше, – вставил Джордж.
– Но там нет такого вида из окна, – возразила Джини, хотя ей было совершенно безразлично, где будут спать Рита и Билл. Все обязанности были ей в тягость; она проводила день за днем, отрешенно, оживляясь только в среду утром, когда могла сбежать в магазин, несмотря на то, что пребывание в Лондоне теперь сократилось до одной ночи вместо двух. Джордж настоял на этом, и Джини, желая максимально отсрочить продажу магазина, уступила.
– Но комната там намного уютнее. – Он кивнул Салли, словно показывая, что разговор окончен, и та приняла его решение, не советуясь с Джини.
Они приехали очень поздно в пятницу, в проливной дождь.
– Черт возьми, дорогая, вы действительно на краю света поселились, – шепнула Рита подруге, обнимая ее.
Джини приготовила рыбный пирог, но духовка работала медленно, так что было почти десять, когда они сели за стол на кухне, к этому времени было выпито немало «Риохи».
– Конечно, Джини ненавидит это место. – Джордж говорил тихо, почти в шутку, но Джини заметила хорошо скрываемый гнев.
– Я не ненавижу, – возразила она.
– Конечно, ненавидит, – подхватила Рита громко, она была изрядно пьяна. – Все ненавидят. Это ж деревня. – Она захихикала, Билл покачал головой.
– Она ненавидит не деревню, к сожалению. – Джордж щедро посыпал свой кусок пирога перцем, сохраняя мягкий, деловой тон. – А меня. – Он бросил эти слова, словно ожидал услышать: «Ха, ха, Джордж, хорошая шутка». Но они приняли его слова за чистую монету, и повисла мертвая тишина, все были потрясены, несмотря на количество выпитого вина.
– Что ты говоришь? – возмутилась Джини, сердце у нее бешено колотилось. Рита бросила на нее взгляд, Билл нашел что-то интересное на своей тарелке рядом с горошком.
– Я говорю, старушка, что я тебе разонравился. – Он взглянул на нее. – Тебя сложно винить, конечно; я был сам не свой долгое время.
Никто не нарушал тишину, только Джордж невозмутимо ел, словно он только что говорил о погоде.
– Ты пьян, – произнесла Джини.
– Может, и пьян, мисс, но утром я буду трезвее, а вот ты будешь все так же ненавидеть меня, – отрезал он, пародируя известные слова Черчилля. Никто за столом не рассмеялся.
– Не смеши. Конечно, я не ненавижу тебя.
