В большой трапезной царило великолепие и размах. Мы с княгиней долго решали кого и как рассадить, если жены приглашенных не ладят. Я подсказала идею с именными карточками перед каждой тарелкой. С ними мы не один день играли и так, и эдак, для недопущения бабских разборок и мужских обид за столом. Сейчас чинно рассевшиеся гости со женами и сродственницами придирчиво разглядывали друг друга. В глазах рябило от обилия колец, очельев[1] и дорогих, расшитых каменьями тканей. Мужчины за столами также приосанились, ревниво поглядывали – не хуже ли их пассия остальных, довольно ли на ней смарагдов, сапфиров и жемчугов.
На карточках нововведения для пира не кончились: на каждой тарелке лежало по расшитому рушнику, который расторопные слуги раскладывали на коленях гостям-мужчинам. Дамы это делали сами, сразу оценив заботу о дорогих платьях. Ну не об скатерти же руки вытирать? Окультуриваемся, товарищи.
Когда вошли мы с Драгомиром, зал разразился приветственным ревом. Он в темной одежде, я в белом кафтане. При этом он беловолосый, я – темная, не сговариваясь мы были противоположностями, играющими на контрасте. Вышло, откровенно говоря, эффектно. Я смотрела по сторонам – в этот раз мне многие улыбались, дружинники так вообще кивали и скалились во все тридцать два (или у кого сколько осталось). За спасение своих товарищей меня окончательно и бесповоротно признали своей. А это дорогого стоило.
Нас с Драгомиром приветствовали шумно и радостно, но не мы должны были стать главными звездами мероприятия. Я уговорила княгиню явиться с дочерьми и князем последними, дабы гости оценили их роскошную одежду и украшения. Мы с Драгомиром сели с краю, почти как в прошлый раз, но теперь справа от князя должна была сидеть матушка, а слева – сестры.
Едва мы уселись, в зал под приветственные крики и шум вошел Велеслав под руку с Дивляной. Княгиня была в расшитом золотом платье, усыпанном рубинами и жемчугом, и в поистине королевском венце. Сомнений в том, кто тут главная модница даже не возникало, она роскошью затмила всех. Даже своего красавца-сына, который был в синей рубахе и золотом кафтане, расшитом красными как огненные всполохи, узорами. Немного позади них лебедушками плыли дочери – Чаяна и Цветанка, в кокошниках, усыпанных камнями, косы перевиты дорогими расшитыми жемчугом лентами. Старшая в зеленом, средняя - в синем ансамбле. Роскошно и дорого, но все же скромнее матери, которая просто ослепляла.
Удивилась я, почему старшая позади средней идет, а еще более удивительным было то, что Чаяна шла рядом с воеводой, встав с ним вроде как в пару. Высокомерно смотрела в зал, одновременно посылая смущенные улыбки Беригору. И чья же это идея, интересно? Или экспромт? Ох, оттаскаю я за косу эту малолетку в темном углу. И скажу, что так и было. «Мое» трогать нельзя.
Но глядя на статную могучую фигуру воеводы, мое глупое сердце все равно забилось быстрее. В белой рубахе и лазоревом кафтане, который так подходил его ярким глазам, опушенным темными короткими ресницами. Лицо еще осунувшееся, густые брови нахмурены, а взгляд все такой же бритвенный, полоснул по мне и отвернулся.
Стал в пару с этой бледной немочью, а сам еще и злишься, значит? Ну-ну, подожди. Можешь зыркать, как угодно, но вижу, что прическу носит – как я ему волосы закрепила на макушке. А виски и затылок коротко выстрижены, словно по моему совету. И, черт возьми, резинка моя до сих пор у него в волосах. Отчего же не вернул, раз так зол? – ухмыляюсь ему в лицо, когда он на меня глаза поднял. По тому, как заходили желваки на высоких скулах – поняла, что совсем не так спокоен воевода. То ли еще будет!
Пир поначалу был настороженным, гости переглядывались, почти не прикасаясь к еде. Но потом как-то незаметно расслабились, разодетые красавицы начали общаться промеж собой, мужчины после первой чарки тоже маленько выдохнули.
Князь Велеслав красивую речь сказал, про чудесное спасение пленных, да с помощью находчивости Яры-воительницы (а ведь просила меня не упоминать). Зал наполнился воодушевленным ревом: все до единого дружинники из первых уст знали, что произошло. Фраза про «своих» для них пустым звуком не была.
Идет пир своим чередом, здравицы подымаются. А я смотрю – ни одна из тех барышень, кто обещался песни спеть – не выходит. Или робеют, или мужья запретили. Так, надо народ растормошить, чай не жрать пришли.
Встаю и обращаюсь в зал:
- Красавицы-лебедушки, пришли на пир такие распрекрасные, что глаз не оторвать. Да только что-то сидите притихшие. А тут на пиру и спеть можно, ежели песня добрая и голос звонкий. Может я начну, как и в прошлый раз? А после меня, кто побойчее выходите также. Хорошо?
Зал приветственно гудит, а я выхожу в центр, поворачиваюсь к княжьему столу и киваю музыкантам. На этот раз они куда как охотнее репетировали мой репертуар, видать знатно их одарили за прошлое выступление.
Нахожу зелено-синие глаза князя и начинаю петь, будто для него. Душевно, чувственно, проникновенно:
