Отчего к нам Чаяна подошла – не понял я, ведь непотребно юной княжне к обнаженным мужикам подходить. Добрыня – тот сразу сбежал, за ним и сотник Горыныч. И оба к Яре. Я как увидал, что она парню рушником кудри вытирает, едва не взвыл от бешенства. Со злости продолжил с Чаяной о глупостях всяких говорить, у той аж глаза загорелись. А я языком молол не переставая, уж и не упомню про что. Надеялся, что может взревнует моя ненаглядная. Но она и не смотрела в мою сторону. Сам не понял, как возле Яры оказался, ноги словно сами принесли. Тянет магнитом, не могу от нее вдали быть. А она Горыныча про орехи спрашивала. И пусть не стала со мной говорить о том, достал я их. Весь город перевернул, но нашел. Принес рано утром под двери ее покоев, а на душе так радостно, что ей приятное сделал. Желание ее выполнил, хоть и не просила она о том.
Я и на пир княжий пошел не сколько из-за наказа Велеслава, сколько чтобы Яру лишний раз увидеть. Полюбоваться более обычного, ближе к ней побыть. Даже приоделся, дабы не хуже других, может посмотрит благосклоннее, улыбнется. Нитка ее, что тянется во все стороны, всегда со мной, скрепляю волосы, как она сделала. И даже Хелиг выстриг меня, как она сказала. Диво как ладно вышло. Эх…, нет ее рядом, а все одно – везде она! И в мыслях, и в сердце. Понял, что самому себе врать не след: нужна она мне. Пуще жизни самой. Да только как к ней теперь подступиться?
Из-за угла наблюдал, словно тать, как Яра с Драгомиром мимо проходили. Статные, красивые, на руку его она опиралась. Даже наручи ее драгоценные разглядел и нитки окатного жемчуга в ушках. Мягко постукивают при каждом ее шаге. Наверняка подарки от кого-то. И приняла ведь! А ежели я принесу чего – в оконце выбросит, и не посмотрит даже. Может как орехи, тайком принесть? Али служанку ее подговорить? Чувствую себя, словно медведь в лавке горшечника: как ни повернись – все одно коряво выходит. Не умею я речей красивых плести, а как с Ярой говорить – так тем более. Немею как юнец или несу околесицу полную.
Стоял, злился на себя. Так тошно на душе стало, даже уйти думал, хоть князь и для меня пир закатил. Развернулся, а тут, как назло, сам Велеслав идет с матушкой и сестрами. Они с Дивляной точно княжьей породы, а сестры – ну совсем невзрачные, хоть и одеты богато, в зеленое с синим. Глаза в пол опустили, хихикают. Старшая, вон даже заалела как маков цвет, косу теребит, ресницами хлопает. Во дворе не краснела, когда беседы с нами, до пояса одетыми, вела. Да только там брата и матушки рядом не было, оттого видать, осмелела. Надо Дивляне за ней особо приглядывать, а то, как бы беды не случилось. Вот уж когда головы полетят. Ну, да не моего ума это дело - воспитанием княжон заниматься.
Приметив меня, князь кивнул приветственно и повелел за ним идти. Я не перечил, встал с конца. Средняя смутилась, шагнула сразу за матерью и братом, а старшая все же побойчее, рядом со мной оказалась, улыбаясь да косой пшеничной поигрывая. Что мне та коса! Мне бы каштановые пряди так искусно сплетенные вкруг головы, словно вьюны по скале, увидеть да притронуться…
Захожу в трапезную, первым делом на нее смотрю, а к ней Драгомир склонился, шепчет что-то и серьгу жемчужную невзначай поправляет. Взъярился я, зыркнул злобно и глаза отвел. И откуда тебя принесла нелегкая на мою голову! Жил – не тужил, горя не знал.
Рядом со мной за столом вновь Чаяна оказалась. Лепечет что-то, хвалит меня вроде, беседой пытается увлечь, а мне ее слушать и не хочется вовсе. Отвечаю невпопад, другой моя голова занята. Я ведь едва через стол не сиганул, когда заноза моя, в глаза мне проникновенно глядя, спела:
Столько лет, столько лет, где тебя носило?! –
Вот он я, рядом. Только помани, Яра! Нутро огнем горит, глаз от нее оторвать не могу. Даже рот открыл, чтобы признаться в том, что на душе накипело, а она… Драгомир к ней спустился и она пела, уже ему в глаза глядя. Да так чувственно и сильно, будто в любви признаются друг другу! Злость поднялась лютая. На себя, на нее, на друзей своих, что вокруг нее крутятся, а она с ними как кот с мышью играет… Вертихвостка! Злобно зыркаю на лепечущую рядом Чаяну. Эх, принесла меня нелегкая. Зачем вообще пришел, на что надеялся? Сижу, молчу, скриплю зубами чтоб не придушить зазнобу мою. Вернулась веселая, румяная, глаза блестят. Отвернулся я, чтоб не взъяриться и пир князю не испоганить.
Как вдруг краем глаза вижу, что уводит ее Драгомир, приобняв за стан тонкий. Причем уходят через тайный ход в стене, позади стола. И ладно бы уводит, но странно она идет, словно ноги не держат. Только что же была весела и на ногах твердо стояла. Не могла за минуту до беспамятства напиться. Сама не могла, а вдруг ей волхв подсыпал чего, чтоб сговорчивее стала? Все выясню! А если он что худое сделал – ноги ему вырву. Или пусть уже сама, в глаза мне глядя, скажет, что Драга себе в возлюбленные выбрала.
