Тодороки собирался заглянуть в туалет, и в этот момент раздалась тихая брань: «Достала уже! Живо иди в школу, дура!»
Это Цуруку! Прячась на лестничной площадке, разговаривает по телефону.
– Прекрати это, черт возьми… ладно, понял я… дура, идиотка, тупица!
Чем больше эмоций он вкладывал в свои слова, тем более визгливым становился его голос. Заметил ли он, что даже его словарный запас стал детским?
– Хватит уже… Ладно, давай живо выходи из дому. Я занят.
Закончив разговор и выйдя с лестничной площадки, Цуруку увидел поджидавшего его Тодороки и, остолбенев, остановился. Затем сконфуженно скривился.
– …Дочь моя. Только пошла в начальную школу. Руки чешутся от ее капризов…
В попытке оправдать собственную ругань стала очевидной мелочность этого человека. Тодороки в душе хмыкнул. «Разве я сам такой безгрешный человек, чтобы смеяться над другими? У меня же самого семьи никогда-то и не было…»
Цуруку, до этого отводивший глаза в сторону, вновь посмотрел на Тодороки.
– Чего тебе?
Они знали друг друга не первый день. Каждый понимал, что другой без особого дела не станет его искать.
– У меня к вам просьба.
– Вот я и спрашиваю: чего тебе?
– Вы ведь собираетесь встречаться с семьей Хасэбэ, не так ли?
– Ты про меня спрашиваешь?
– Для его жены из нас ближе всех к Хасэбэ были вы, господин начальник отдела.
Цуруку фыркнул:
– И что?
– Позвольте мне сходить вместо вас.
Цуруку посмотрел на Тодороки, как на диковинное животное. Нахмурил брови, пытаясь понять, что у того на уме. Не получилось – и морщины стали глубже.
– Почему?
– Вам, господин начальник отдела, лучше не покидать это место.
– Подходящие объяснения не нужны. Говори настоящую причину.
– Даже если это подходящее объяснение, факт не перестает быть фактом.
Цуруку прищелкнул языком.
– Ты, что ли, принимаешь решение?
– Я прошу вас, господин начальник отдела, принять это решение.
– А что я могу решить? Прибыла первая дивизия [42], а у нас здесь мешанина из капралов и солдат третьего класса… – Со взглядом, полным недоверия, спросил: – Тебя что, те круглые очки надоумили?
Тодороки не ответил.
– И вообще неясно, захочет ли семья Хасэбэ встречаться с тобой.
– А вам, господин начальник отдела, они будут рады?
– Они никому не будут рады.
Эхо слов, брошенных Цуруку, отразилось от угла коридора и исчезло. Полиция не защитила Хасэбэ. Не только не защитила, а взяла и вышвырнула. Задвинула подальше и бросила на произвол судьбы. Сделав вид, что никаких достижений Хасэбэ никогда и не было.
– Сам натворил, сам и расхлебывай. Что посеешь, то и пожнешь.
Тодороки не понял, относились ли слова Цуруку к тому, как поступили с Хасэбэ, или к самой нынешней полиции.
– Но тех, кого коснулась та история, правильные слова не интересуют. Для них мы враги. С какими бы сладкими речами мы ни пришли, никакого былого дружелюбия к нам не осталось.
– Поэтому пойду я.
Тодороки – единственный из всех людей, связанных с полицией, кто стал защищать Хасэбэ. Для Цуруку он легкомысленный человек, заново раздувший пламя, которое вот-вот должно было погаснуть. «Я не то чтобы не понимаю его чувства…» В тот день, когда в еженедельнике был опубликован этот комментарий Тодороки, начальство обрушило на Цуруку гром и молнии. Мол, «ты что, даже подчиненного своего не можешь контролировать?!»
– Можете пожертвовать мной, как пешкой.
Цуруку пристально посмотрел на Тодороки. Его пальцы нетерпеливо зашевелились. Будет позором пойти туда и получить от ворот поворот. Пускание пыли в глаза тоже необходимо, чтобы выживать в этой структуре… Особенно для человека, который хочет удержаться на своей должности.
– Вы ведь и сами в душе́ хотите, чтобы пошел я?
Тодороки был готов к тому, что получит удар кулаком. Но у человека на семьдесят пять баллов из ста характера недостаточно даже для этого. Все, на что его хватило, это бросить фальцетом:
– Отвали! Мы даже еще не связались с ними. Сначала результата добейся, а потом бредни свои рассказывай.
Тодороки посмотрел вслед быстро удалявшейся спине Цуруку, и в нем проснулось – без тени иронии – сочувствие. Причиной жалоб Цуруку была не только его враждебность и ревность к Первому следственному отделу. В манере речи Цуруку Тодороки уловил какое-то постепенное успокоение. Он с болью подумал, что, может быть, сейчас об этом поздно говорить, но Цуруку пришлось взвалить на себя непосильную ношу. Произошли хаотичные теракты с использованием бомб. У Цуруку нет ни задатков, ни способностей, чтобы справиться с таким делом. Хотя Цуруку в этом никогда не признается, он это и сам наверняка ощущает.
Любой сыщик, работающий в полицейском отделении, в большей или меньшей степени хочет, чтобы его перевели в Главное управление. Мечтает заниматься крупными делами, привлекающими внимание общественности. Для человека, занимающегося этой работой профессионально, такое желание естественно. За историю с Хасэбэ и Тодороки Цуруку получил нагоняй. Пост начальника следственного отдела в отделении Ногата – конечный пункт его карьеры.
